Черненко Галина – Поздно, встретились с тобой мы поздно (страница 4)

Вот я сейчас рассматривала этих товарищей на балконе, и слабо верила в то, что несколько дней назад они были просто телами. Их привезли, как мешок с картошкой, кинули на кровать, поставили капельницу и забыли на время. И вот прошла допустим неделя, они приобрели человеческий вид, и никто бы в жизни не догадался о их диагнозе. Знаете, что отличает советских мужиков от российских. Вернее отличало? Сейчас то они все российские. Отсутствие живота. Просто сейчас вспоминала тех мужиков и осознала это. Я не говорю, что все были худые, но таких арбузов, как сейчас, никто не носил.

А о чем говорит живот? Знаете? Мужчины, кто захочет сейчас написать, что я не права, не суетитесь. Все проверено лично, поэтому и пишу с уверенностью. Народная мудрость права :"Арбуз растет, хвостик сохнет". Наличие живота говорит об отсутствии тестостерона. Убежал тестостерон от мужика. И он уже почти и не мужик. Потому что эрекция редкая, или вообще отсутствует, либидо по этому поводу тоже стало в разы меньше, поэтому женщины пузатика не интересуют. Зато почему-то именно пузатики любят рассказывать о своих любовных победах, даже не подозревая о том, что все уже рассказал его живот.

Так вот, на том балконе не было пузатиков. Все были без животов. Но я в то время еще не знала и не понимала ничего в мужиках. Поэтому наличие живота мне наверное бы было эстетически неприятно, не более. Но здесь все были подтянуты. Поэтому в данном случае меня интересовали рост, возраст и симпатичное лицо. Не люблю мужиков, которые чуть-чуть посимпатичней обезьяны. Мужик, тем более на один раз, должен быть приятен во всех отношениях. Ведь для начала надо, чтобы он мог завести тебя только внешностью. Времени то у вас мало, да и где будет место для этого, не известно. Реагировать надо быстро.

И вот в этой компании мне нравился только один товарищ. Целый вечер я его разглядывала и оценивала. Он был выше меня на полголовы. Это сразу приоритет, для меня. У него были темные вьющиеся волосы, и очень яркие синие глаза. В общем, было на что посмотреть. А еще у него была узкая кисть и тонкие длинные пальцы. Не мужик, а мечта поэта. Вернее поэтессы. Лет ему было, наверное 27-28. Алкоголь еще не начал оставлять следы на его внешности. Поэтому внешне все было, можно сказать, отлично. Потому что мужик этот ко всему прочему, был еще и поджарым. В общем налицо одни плюсы. Даже обручального кольца нет.

К концу вечера я стала прислушиваться о чем он говорит, с кем близок, и чем дышит. Все оказалось больше, чем хорошо. Магнитофон, который играл на балконе, принадлежал ему. Интересно. С чего это такие привилегии? Или психушка, она для всех разная? Звали его Дима, лежал он здесь третью неделю. Ага, значит лечат, значит с алкоголем все серьезно. Но мне никакой разницы. Я замуж за него не собираюсь. Мне бы как-то удачно ему глазки состроить и посмотреть на реакцию. Но как-то ничего не получалось. Он постоянно был в окружении людей. Значит не сегодня. Трагедии никакой нет. Все равно не понятно, где это все можно провести.

И я со спокойным сердцем пошла спать. Ага. Там меня не ждали, там проходил сеанс психиатрической помощи. Накрыло бабушку, у которой умерла внучка. Не знаю как, но сейчас ее прижали к кровати два санитара, а дежурный врач ставил укол. Как мне было ее жалко. Тогда мне казалось, что невозможно такое забыть. А сейчас я знаю, что человек сам выбирает, что помнить, а что забыть.

А на следующий день после обеда пришла мама. Как у нее хватало на все сил? Ведь с ней осталась маленькая Ольга. Она выясняла с опекой что будет дальше с Ирой и каждый день носила ей вкусняшки. Потому что жрать в советском доме малютки было нечего. Еще тесно работала с Николаем Михайловичем и таскала каждый день писульки в приемную начальника дороги. А еще был Витя, персонаж, от которого ей каждый день приходило отбиваться. Потому что он каждый день приходил, типа навестить Олю, и норовил остаться ночевать. Первые дни она его терпела, а потом не стала пускать. И он караулил ее под окнами.

В общем, мамина жизнь была интересной и насыщенной, в отличие от моей. С железной дороги, обвиняя ее в том, что она довела меня до психушки, они трясли гарантийное письмо на квартиру. Письма, конечно, еще не было, но и отказ никто не написал. Поэтому они сильно надеялись на лучшее. Я тогда поражалась вере этих двух людей. Николай Михайлович верил в свой профессионализм и опыт, а мама верила в Николая Михайловича. Верила так, что он не имел права на ошибку. И он не ошибался. Да, если бы все зависело от него, все бы давно закончилось победой. Но были другие участники процесса.

С Ирой в тот момент все было намного хуже. Без наличия мамы ее никто не собирался отпускать из детдома. Назвать то заведение я могу только так, богадельня. А нашу систему защиты ребенка, я вообще никак не могу назвать. Потому что слов таких нет в русском языке, даже в матерном. Я с опекой столкнулась тогда, в советское время, и лет восемь назад, когда мой зятек свистнул у Оли детей, чтобы они его кормили. Очень интересная позиция у этой организации. Не понять для чего она создана и что защищает. Но точно не ребенка и его права. Может сейчас условия содержания детей стали лучше. А в те времена мама носила Ире еду из дома. А ей даже кормить ее не разрешали и увидеть не давали. Такая добрая была система.

Но я к тому времени уже столько всякого увидела в жизни, что просто старалась смирится с ситуацией. У меня и так состояние не очень стабильное, местами просто проваливаюсь в болото, поэтому об Ире я решила думать после выписки. Сейчас то я ничем не могу ей помочь. А себя расшатать могу легко. Мне этого не надо. Да и никому не надо. У нас задача то какая? Належать здесь бонусов для получения квартиры. Поэтому лежим, не суетимся, делаем все так, как нужно. Потом выходим из заключения и забираем Иру. Нужна мама, получите. Так я решила тогда, и диссоциировалась от ситуации с Ирой.

Но еще был один товарищ, который очень настойчиво посещал меня в больнице. Это конечно Витюша. Не пустить его Сергей Иванович почему-то не мог, но всегда присутствовал при наших встречах, спасибо ему. А у Вити был один посыл :"Поговори с матерью, чтобы она разрешила мне жить с Ольгой. Потому что ей, этой Ольге, требуется внимание, и родители". Это Витя родитель? Я знаю, что я никудышная мать, но Витю то даже никудышным нельзя назвать. Потому что не отец он. И думать он умеет только о своем пузе, а не о детях. Но в психушке было удобно отказывать, можно было просто стоять и молчать. Я так и делала.

Сергей Иванович тоже был рядом, это очень придавало мне уверенности в том, что здесь меня не достанет Витя, и в том, что он нарисует такой диагноз, который поможет нам получить эту квартиру, которая бы уже была нашей, если би не Витюша недоделанный. В общем, по сути, все шло по плану. Лечение меня не напрягало, во мне даже проснулся основной инстинкт. И если я разукрашу пребывание в дурдоме интимом, это будет больше плюсом, чем минусом. Поэтому я после свидания с мамой, и процедур, пошла в холл, развешать уши и узнать хоть что-нибудь о том, кто мне приглянулся. Но весь народ где-то чем-то был занят и я до обеда в одиночестве читала журнал "Работница".

Но как я не бодрилась, и как меня не глушили таблетками, я все равно еще была живая. И все эти визиты, заставляли меня думать о том, что будет завтра. Больше всего меня, конечно, волновала дочь моя младшая. Хорошо, что в то время я вообще была не в курсе того, что происходит в доме малютки, в который она попала. Если бы я хотя бы догадывалась об обстановке, которая царила в этих заведениях, я бы или умерла, или кого-нибудь убила. Маму тоже вовнутрь не пускали. Да она сильно и не рассказывала мне о том, что там видела. Наверное, берегла мою психику, и без того, не очень устойчивую и стабильную.

Во-вторых, меня убивали визиты Вити. После этих визитов Сергей Иванович брал меня за руку и вел к себе в кабинет. А там начинался сеанс психотерапии, о которой я тогда и слыхом не слыхивала. Сергея Ивановича интересовал один вопрос :"Что мы будем решать с Витей?". Он то реально понимал, что если Витек снова окажется рядом со мной, то все опять превратится в руины. И я тоже. А ведь он был психиатром, и прекрасно все про меня понимал. И, не смотря на то, что он старался изобразить диагноз, который был нам всем нужен, он еще старался стабилизировать мое психоэмоциональное состояние. И у него это получалось.

Пролежав неделю в отделении, я перестала бояться звуков, стуков, и всяких других шумов. Я перестала смотреть на людей, как на врагов, и я доверилась врачу, открыв ему все секреты. Хотя при поступлении в больницу у меня таких задач не было. Я не верила вообще никому, а про свое личное горе рассказать, это выход за рамки. Мои рамки. Но Сергей Иванович их как-то разрушил, и теперь он знал про меня все. Второй человек после мамы. Поэтому я до сих пор верю в то, что он искренне хотел вывести меня из того состояния, в котором я пребывала не один год. Вывести и не дать мне туда вернутся.

Именно из-за этого он присутствовал при свиданиях с Витей. И на втором свидании я сказала отцу своих детей, что я больше не буду с ним жить. Я сама не верила в то, что сказала. Но какое же чувство победы накрыло меня в тот день! Как я горда была собой, когда, стоя напротив этого монстра, сообщила ему, что наша совместная жизнь закончена. Как ни странно, в такой ситуации, я запомнила испуганный взгляд Вити, буквально пять секунд. И дернувшиеся в улыбке губы Сергея Ивановича, он радовался за меня. Витя был так ошарашен моими словами, что моментально покинул приемный покой. Мой врач подошёл ко мне, и приобняв меня, повел в отделение.