Черненко Галина – Поздно, встретились с тобой мы поздно (страница 2)

Денег на детей он, конечно, не даёт, мотивируя это тем, что официально он им не отец. Ну так мы никогда и не рассчитывали на его деньги. Тем более он периодически уходит в запой, такие проблемы на трезвую голову он пережить не может. А кроме новостей мама, конечно осторожно интересуется, как я собираюсь жить дальше, ей тоже хочется, чтобы я воспряла ото сна, и стала прежней Галей. А я в тот момент вообще не осознавала кто я.

А ещё в больницу пускают Николая Михайловича, и они с моим лечащим врачом, обсуждают историю моей болезни, диагнозы, которые мне могут помочь, а потом призывают меня, и врач рассказывает мне, как я должна себя вести и что делать, ничего особенного, они просто предлагают быть опустошенным сосудом и не проявлять интереса к жизни. Я, конечно соответствую, это не трудно. Но мне очень удивительно, что совершенно посторонний человек, врач-психиатр согласился участвовать в нашей афере, и помогает мне от всей души.

Так идёт моё психиатрическое заключение, картинка жизни становится другой, из черно белой медленно превращается в цветную. Ко мне пробился Витька, и я, заторможенная, с полной уверенностью сказала ему, что жить я с ним больше не буду. Конечно, я бы не решилась на это, если бы рядом не стоял Сергей Иванович, но не важно. Я увидела Витькино искаженное лицо, и мне очень полегчало. И не важно, что я только подумала и сказала, и неизвестно претворю ли я это в жизнь. Здесь я верила в то, что после выписки я буду другой, а соответственно изменится и моя жизнь. А если бы не верила, жизнь бы потеряла смысл.

Это была цивильная психбольница, но все равно, это была психбольница. Если бы вы нечаянно попали сюда с улицы, вы бы ни за что не догадались, что это за заведение, потому что ничего здесь не говорило о том, что за гости здесь живут. Это можно было назвать санаторием, если бы не палаты, вмещающие в себя 9-10 кроватей. Все остальное было для того, чтобы человек расслабился и доверился врачам. Никто из нас не идентифицировал себя с психбольными. Хотя, если признаться честно, мы были именно такими.

Большие балконы с креслами, обеденный зал, огромный холл. Никто никому ни с кем не запрещал общаться. И те, кто хотел, вечером собирались у телевизора, играли на балконе в настольные игры, и даже устраивали танцы, фантастика! Здесь была приличная библиотека, в которой кроме книг были научно-популярные журналы и литературные издания. Пока я приходила в себя после происшедшего, я читала.

В палате тоже было очень комфортно, нас тут было десять человек, все с пограничным состоянием психики. Но это были какие-то внутренние переживания, и человек мечтал, чтобы его избавили от этих переживаний. Потому что у некоторых эти переживания просто превратились в навязчивую идею. Мне запомнились немногие, видимо те, с которыми больше всего общалась. Да ещё и потому, что их истории зацепили меня.

Напротив меня лежала Марина, девочка лет двадцати трех. Так получилось, что у неё случилась любовь с негром, светлая и романтическая, в отличие от его цвета кожи. Длилось это счастье ни много, ни мало, два года, а потом негр уехал, насовсем. И Марина поняла, что жизнь закончилась, и провалилась в пучину депрессии. Два раза она пыталась от безысходности свести счёты с жизнью, а потом пришла в эту клинику. Лежит здесь второй раз, чувствует, что безнадёга отпускает, скоро выпишут.

Полина Ивановна, ей, наверное, тогда было столько лет сколько мне сейчас, и кровать её стояла у противоположной стены. Она была поджарой, загорелой, резкой, я ей любовалась. Она была бабушкой внучки, которая в год и два месяца умерла от воспаления лёгких, ну не могла она принять эту смерть, никак не хотела отпускать свою маленькую внучку. Иногда вечерами, она рассказывала, как завидует своей дочери, которая снова родила и почти перестала горевать по умершей дочери. А я просто слушала, я не знала, как правильно поступать в таких случаях.

Я просто смотрела вокруг, а иногда сравнивала свою ситуацию и чужие. И если некоторые мои соседи могли рассказать о своем горе, я еще совсем не была готова распахнуть свою душу для посторонних. Я смотрела, слушала, читала и думала. Думала в основном о себе, потому что совершенно не понимала, как дальше жить и что делать. Если бы на мои мозги не действовали лекарства, сложно бы мне пришлось. А во временном тумане было вполне терпимо.

Третья женщина, которая лежала рядом, не помню её имени, помню, что она была из Усть-Илимска, сказала, что тоже её жизнь поломали. Поехали на Братске море, взяла с собой сына и соседского мальчишку, четырнадцать лет. Три дня купались, загорали, все было хорошо. А перед отъездом решили понырять с берега. Что-то соседский мальчишка не подрассчитал и стукнулся головой о дно, последствия-смерть. Она умерла вместе с ним, на том берегу.

Её никто не обвинял, ни родители погибшего мальчика, ни правоохранительные органы. Она сама не могла себе простить, что недоглядела, разрешила, отвлеклась, она целыми днями сидела на кровати и гоняла в голове эту ситуацию. Сидела, сцепив руки в замок и раскачиваясь на кровати. Она была самой тяжёлой из нас. Мы боялись к ней подойти, хотя она не была не злой, не агрессивной. И на нас реагировала вполне адекватно.

Четвёртая была самой весёлой, звали её Лариса, ей было 35 лет. Была она невысокого роста, пухленькая, с шикарными золотыми кудрями. В больницу её привезли с работы с приступом белой горячки, а работала она шеф поваром в ресторане ЦЕНТРАЛЬНЫЙ. Дней за пять её откачали, а теперь пытались реабилитировать и избавить от зависимости. А Лариска не сопротивлялась, надо, значит надо. Режим не нарушала, от лекарств не отказывалась и была душой любой компании.

Она умела радоваться жизни, если она была в палате, то смеялись все, а если её в палате не было, значит она сидела на коленях у какого-нибудь весёлого мужчины, и в окружении мужчин, она и здесь жила на полную катушку, и не теряла времени даром. Я тогда не понимала, что Лариска просто ждет освобождения и встречи с любимым напитком. А раз уж она оказалась здесь, надо соответствовать.

И последняя, самая интересная, тогда, для меня. Это была очень ухоженная мадам. Было ей всего 28, года на три старше меня. Она каждые полгода приходила сюда на профилактику к неврологу. Когда она мне об этом рассказывала, у меня мозг взрывался! Зачем, зачем тратить на это время? Мне, забитой Витькой, заботится о себе было невдомек, и я с интересом рассматривала советские массажёры для лица, уходовую косметику, витамины.

Блин, вот зачем это в таком молодом возрасте, организм сам ещё прекрасно работает без допинга? Зачем массажировать молодую кожу, ведь она и так упругая и румяная! За четыре года жизни с Витькой, я забыла о том, что я у себя одна, и вспоминать не собиралась. А ту заботливую синьору помню до сих пор, запоминающаяся была.

Вот такие разные женщины меня окружали, все они оставили след в моей жизни и наградили опытом! А я продолжала исполнять рекомендации врача и ждать выписки.

Я уж не знаю о чем там договаривалась троица, состоящая из юриста, психиатра и моей мамы, но через пару дней я поняла, что ни через неделю, ни через две, меня отсюда не выпустят. Нервничать я не стала, просто приняла эту информацию, как данность. Те, кто был со мной с самого начала, знали, что делали. А у меня не было повода им не доверять. Тем более первые три дня я была в сонном ступоре. Я вставала, ходила, даже разговаривала, но не особо понимала, что со мной происходит, потому что так меня адаптировали для проживания в этом отделении. Хотя я считаю, что было незачем. Отделение было классным. Но мне это только предстояло понять.

Но через три дня санкции сняли, и я пришла в себя. Вот теперь можно было оглянуться и посмотреть, какие тут условия, комфорт и коллеги по заключению. А то я кроме соседок по палате никого не видела. Рассматривать всех я начала на завтраке. Кстати, надо отметить, что меню тут было почти изысканное, с психушкой в Юбилейном, где было сплошное капустное меню, не сравнить. На завтрак было два блюда, одно блюдо было всегда кашей, а вот второе блюдо, каждый день было сюрпризом. Это могли быть и сырники, и блины, и оладьи, и даже какое-нибудь фруктовое суфле. Я диву давалась. Ведь у меня был уже опыт пограничного отделения.

Обед и ужин тоже были достойными. Особо голодные могли в обед есть по несколько тарелок супа. А так же, можно было у раздатчицы выцыганить лишнюю булочку. Потому что даже в былые времена многие воздерживались от мучного. А на ужин в неограниченном количестве были кисломолочные продукты и овощные салаты. Из свеклы, морковки, капусты, редьки. Все это было очень съедобно. И хотя я в те времена к еде относилась ровно, с удовольствием все это ела. Добавки не просила, но что было положено мне по норме съедала. Наверное, потому что это был спокойный обед, без суеты и прислуживаний, я уже забыла, что так бывает.

А еще умный Сергей Иванович пристроил меня на косметические процедуры. В то далекое время мой лоб почему-то был в огромных прыщах, и я все это скрывала челкой. А этот психиатр просто предложил какую-то электрическую процедуру от воспаления, и я каждый день хромала на последний этаж, чтобы эту процедуру получить. Во-первых, это отвлекало меня от моих мерзких дум, без всяких таблеток, а во-вторых было результативно, мой лоб подсыхал. Потом из назначений были какие-то сочинения, особо не помню какие. Помню, что каждый день писала по часу, и это меня тоже отвлекало.