Черненко Галина – Не моя моя жизнь (страница 17)

– Потому что я не один, потому что есть трудовое законодательство, и потому что этот лес сортируют сначала, прежде чем в машины погрузить, а потом уже мы приезжаем.

– Платят хорошо, как я понимаю?

– Ещё надо понять, что и работа не сахар, не каждый там сможет.

– Значит ты можешь?

– Наверное, раз уже там пять лет работаю.

– Значит тебе все подходит?

– Летом все. Абсолютно. А вот зимой иногда приходит мысль об увольнении.

– А что не так зимой?

– Холодно. И если машина встала, и сразу не завелась, через тридцать минут ты ее уже не заведешь. И иногда эту машину просто перегружают на другую, а иногда с лесом оставляют до весны. А водитель садится на другой автомобиль и работает дальше.

– Страшно встать в снегу в мороз?

– Страшно, что ты не дождешься того, кто едет следом. Хотя за сутки бывает едет машин десять. А бывает и три.

– И что?

– Ничего. Можешь просто замёрзнуть. А могут волки разорвать на куски. Один раз шатун вдоль трассы ходил. В общем, работа у меня не мед. И ружье с собой вожу, и дрова, и пилу с топором.

– Так найди другую

– Так больше такие деньги нигде не платят

– А зачем тебе деньги?

– Чтобы были. Люблю я их

– Я тоже люблю

– Но ты же не работаешь? Откуда деньги?

– Заначку сделала

– Молодец. Я потом взнос сделаю в твою заначку.

– Зачем? Я тебе никто

– Просто так. У меня же есть. Именно поэтому я их и люблю. Можно в любой момент тебе приятное сделать.

После этого разговора мы, как-то сблизились. Вроде каждый из нас что-то понял о другом. И теперь я даже среди бела дня, уложив детей спать, или пристроив играть с соседскими детьми, могла прибежать к Серёге на часок, просто попить чаю во дворе. Нам обоим нравились такие посиделки. Можно было просто сидеть обнявшись, а можно было просто разговаривать. Сначала у нас были какие-то нейтральные темы. А потом мы перешли на частности. На мой поезд, и его Афганистан.

Я тогда много чего уже в своей жизни видела. И травматологии со всякими клиентами, и протезный завод с афганцами- самоварами, и себя, синюю, после витиных ручонок, в общем меня трудно было чем-то удивить. Была у меня парочка знакомых- одногодок, прошедших Афган, один на наркоту сел, второй просто упал в негатив. Упал тогда, когда в Афган попал, и так никогда оттуда и не вышел. Всю жизнь ждал продолжение этого Афгана, и войну, в которой ты не хочешь участвовать, но тебя принуждают. Синицын же как-то прошел мимо наркоты, хотя там, по его словам, это было доступно, и был он больше ориентирован на позитив, чем на негатив, поэтому рядом с ним было вполне комфортно.

Но то, что он мне рассказывал про то, что он видел там, за чертой, было каким-то фантастическим ужасом. А когда я осознавала, что это рассказывает восемнадцатилетний мальчик, который был участником тех событий, у меня волосы на голове шевелились. Да, я могла представить свою ногу, разможженую колесами поезда, но мне было страшно представить то, что рассказывал мой кратковременный друг. А он рассказывал, как с поля боя вытаскивали мальчишку без ног. Мальчишку тащил на себе один срочник, а его ноги следом нес другой солдат. А из безногого соответственно кровь хлестала ручьем. И вот добежали они до укрытия, а солдатик то умер. Просто умер. От потери крови

А пацанам то ещё двадцати нет. Они ведь хотели, чтобы он жил! От всего сердца, от всей души! Жизнями рисковали. И не получилось! Это что они, почти дети, чувствовали в тот момент? Во что превращались их разум и души? Ещё запомнилось, как пацана в живот ранило, все кишки раскидало вокруг, а они эти кишки в стрессе собирали, и снова в живот засовывали, и тащили его с собой, веря, что он выживет, что помогут ему. Но не всем удалось помочь. А те, кто вернулся с той войны, вернулись с вывихнутыми мозгами, и никто мне не докажет, что это не так. Потому что все наши войны, это почему-то войны с участием детей. Потому что выпускники школ, это именно дети, а не вояки. Но тогда не принято было это обсуждать. И цинковые гробы принимали молча.

Наверное, поэтому я так остро реагирую на ту войну. Там воевали мои ровесники. Хотя срочная служба, это не есть война. Но им, тем мальчикам очень не повезло. Кроме ранений и смертей, Синицын рассказывал про жару, про горы, про местные обычаи. Все это было чужое и непонятное. А самым обидным было то, что никто не знал о том, за что они воюют в этих чужих горах, за что гибнут от шальных пуль и на минах. Наверное, поэтому некоторые, стараясь убежать от страшной реальности, подсаживались на наркоту. Так было легче. Но все равно было страшно. Страшно умереть в двадцать лет, страшно остаться без рук без ног, страшно попасть в плен. Кругом один страх. Сильно держались друг за друга, поэтому и выжили.

А мне было очень любопытно узнать про его живот. Может это его кишки по земле собирали? Нет. Я же биофак закончила, и в травматологии полгода провела. Если кишки на земле, то это необратимый процесс. Поэтому с Сергиным животом случилось что-то другое, а спросить я боюсь. Потому что боюсь разрушить его иллюзию. Вот верит он, что я не видела его живота, и пусть верит. Если вдруг будет желание, сам покажет и расскажет. Но чем больше я с ним проводила времени, тем большим уважением я к нему проникалась. Не бравировал никогда своим геройством, никогда не хвастал медалями, хотя я знала, что они есть. А свою службу в Афганистане, считал просто испытанием. Тестом на выживаемость.

Но в другие свои тайные комнаты, он меня не запустил. А ведь они, наверное, у него были? Неужели в его возрасте, а он ровесник мне или чуть старше он не завел ни семьи, ни детей? Мне в то время это было очень любопытно. И я спросила об этом у Люды. И оказалось, что она вообще о нем ничего не знает, кроме Афганистана. И то про Афган он не ей рассказывал, и не ее мужу, а бабушке, которая ему флигель сдает. Наверное, и обо всем остальном знает только бабушка, а мне не надо. И вообще, любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

Шли дни, приближался час икс. Я же все равно знала, что рано или поздно мне придется идти на примирение с Витей. Что он думал по этому поводу, я не знаю. Хотя с сегодняшним опытом я понимаю, что все у этой редиски было просчитано до миллиметра. И если я чего-то боялась, о чем то переживала, и в основном тогда мои думы были о квартире, и я не знала, что ждать от Вити и выстраивала какие-то непонятные предположения. А Витя, как я сейчас думаю в то время уже все продумал и решил, что и когда он будет делать. Ну а я по старой схеме ночью пешком решила сгонять к маме, и узнать у нее не приходил ли Витёк в поисках любимой женщины.

Идти я решила часов после семи, а часам к двенадцати ночи вернуться в кроватку. Ходила я тогда намного тише, чем сейчас, по скорости, конечно. Поэтому заранее все продумала. По какой стороне Иркутного моста я пойду, как буду переходить дороги. Попросила Людку уложить спать моих детей и потихоньку поползла к Главной Кировской. Мне казалось, что с этой стороны будет быстрее и безопасней. А с какой стороны грязь месить, это вообще не имеет значения. Самое главное было, нигде не напороться на Витьку. А напороться на него тогда можно было в любом месте. По крайней мере мне так казалось. Я ходила по городу и в спину мне смотрели Витины глаза.

Синицын догнал меня на мотоцикле, когда я уже ползла по асфальту, победив болото, в котором стояла их деревня. Конечно, я услышала издали, что тарахтит мотоцикл, и с одной стороны, я была рада, потому что ехать всегда лучше, чем идти. Я почему-то была уверена, что Серёга довезёт меня до матери, и привезёт обратно. А с другой стороны, я не хотела светится рядом с ним. Дело не в том уже, что обо мне скажут, а в том, что обязательно донесут Вите и у него будет ещё один рычаг для манипуляции. В его ревность я уже слабо верила, а вот в его желание навязать мне чувство вины верила на все сто процентов. Поэтому не сразу решила, принять предложение или нет. А Серёга подъехал и остановился.

– Тебе пешком больше нравится ходить? Или ты просто постеснялась ко мне обратится?

– Да нет, Сережа, я просто не очень хочу, чтобы меня видели с посторонним мужиком.

– Так солнце уже садится. Пока доедем, вообще спрячется. Там же у вас кустов целое сообщество. Встану в кустах, сходишь, вернёшься. Если пойму, что я лишний, просто уеду. Так подойдёт?

– Подойдёт. Тебе Людка доложила, что я домой пошла?

– Ну не совсем так. Я увидел, как ты пошла. Куда тебе можно идти на ночь глядя? Ну и пошел спросил у Люды. Поехали что ли?

Я села сзади, обняла Синицына, и мы поехали. Естественно, через десять минут мы были у моего дома. И действительно там было где спрятаться. Но ещё из укрытия я заметила, что света в родных окнах нет. Значит мама где-то шарахается. Ну раз приехала, значит буду ждать. Ну, потому что надо как то на что-то ориентироваться, то есть надо услышать последние известия. Мотоцикл мы оставили в кустах, а сами сели на лавочку у дома напротив. Вокруг лавочки были такие заросли, что пока не подойдёшь вплотную, не увидишь, кто сидит на этой лавочке. Это было очень хорошо. Я как-то спокойно себя здесь чувствовала. Вряд ли Витя, даже если будет проходить мимо, пойдет искать меня по кустам.

Мы сидели вплотную. Серегина рука обхватила мою талию и мне было так тепло, что даже захотелось прикорнуть на его плече. Скорее всего он понял мое состояние, поэтому поделился своей вельветовой курткой и обхватил меня обеими руками. И я куда-то провалилась, на мгновение или на два. И пока я типа спала, мне приснился Дима! Он мне что-то говорил, а я так испугалась этой встречи, что прямо изо всех сил старалась его не слушать и выпрыгнуть из этого сна в явь. Но не могла, как не старалась. Как будто он меня за руку держал. А я прямо в тот момент боялась, что ещё недавно родной Дима, скажет мне какую-то гадость. Или обвинит в легкомыслии. Но он просто сказал:"Не надо меня боятся, я просто пришел на тебя посмотреть!'. И на этом я выскочила оттуда. И прямо подпрыгнула на лавке. Серёга еле меня удержал.