Чайна Мьевилль – Город и город (страница 51)

– Я…

– Ты уже встречался с ним.

– Откуда вы знаете?

– Ты сказал нам. Мы решаем, как ты уйдешь в глубину, сколько ты там останешься, что увидишь и скажешь, пока ты там, и когда снова выйдешь. Если выйдешь. Откуда ты его знаешь?

Я покачал головой, но…

– «Истинные граждане», – внезапно сказал я. – Он был там, когда я их опрашивал.

Именно он позвонил адвокату Гошу. Крепкий, дерзкий националист.

– Он был солдатом, – сказал мужчина. – Шесть лет в ВСБ. Снайпер.

Неудивительно. Выстрел был потрясающий.

– Иоланда! – Я поднял взгляд. – Господи! Датт! Что произошло?

– Старший детектив Датт больше никогда не сможет двигать правой рукой, как раньше, но он выздоравливает. Иоланда Родригес погибла. – Он снова посмотрел на меня. – Пуля, которую принял на себя Датт, предназначалась ей. Вторая попала ей в голову.

– Проклятье. – В течение нескольких секунд я мог смотреть только вниз. – Ее родные знают?

– Да.

– Кто-нибудь еще пострадал?

– Нет. Тиадор Борлу, ты создал пролом.

– Он убил ее. Вы не знаете, что еще он…

Человек откинулся на спинку стула. Я уже кивал, безнадежно извиняясь, когда он сказал:

– Борлу, Йорджевич не проламывался. Он выстрелил через границу в Копула-Холле. Пролома он не создавал. Адвокаты могли бы спорить о том, совершено ли преступление в Бешеле, где он нажал на курок, или в Уль-Коме, где попала пуля. Или и там, и там. – Он элегантно выставил руки вперед: какая разница? – Он не проламывался. В отличие от тебя. Поэтому ты сейчас здесь, в Проломе.

Когда они ушли, принесли еду. Хлеб, мясо, фрукты, сыр, воду. Поев, я стал тянуть и толкать дверь, но никак не мог сдвинуть ее с места. Я потрогал ее кончиками пальцев; от нее либо просто отслаивались кусочки краски, либо сообщения, которые она подавала, были зашифрованы неизвестным мне способом.

Йорджевич не был первым человеком, которого я убил, – но одним из немногих. Я никогда еще не стрелял в человека, который не целился в меня. Я стал ждать, когда начнется дрожь. Да, сердце мое колотилось, но из-за мыслей о том, где я оказался, а не из-за чувства вины.

Я долго был один. Исходил комнату из конца в конец, смотрел на спрятанную в шаре камеру, подтягивался, чтобы выглянуть в окно. Когда дверь снова открылась, уже наступили сумерки. В комнату вошли те же трое.

– Йорджевич, – сказал пожилой мужчина – снова на бешельском. – Он действительно проломился. Ты заставил его это сделать, когда застрелил его. Жертвы пролома всегда проламываются сами. Он сильно взаимодействовал с Уль-Комой, и поэтому мы о нем знаем. Он получал от кого-то инструкции, но не от «Истинных граждан». Вот так. Ты проломился, поэтому ты наш.

– И что будет теперь?

– То, что мы захотим. Если ты проломился, то принадлежишь нам.

Они могли легко сделать так, чтобы я исчез. О том, что это означает, ходили только слухи. Никто и никогда не слышал истории о тех, кого захватил Пролом, и – что? – отбыл свой срок. Такие люди либо были удивительно скрытными, либо никогда не выходили на свободу.

– Борлу, даже если ты думаешь, что мы поступаем несправедливо, это не значит, что так оно и есть. Если хочешь, можешь считать, что сейчас мы тебя судим. Расскажи нам о том, что ты сделал и почему, и тогда мы, возможно, поймем, как нужно действовать. Мы должны заделать пролом. Необходимо провести расследование: мы можем поговорить с теми, кто не проламывался, если это имеет отношение к делу, и мы в состоянии это доказать. Понимаешь? Есть санкции более суровые и менее. У нас есть твое досье. Ты полицейский.

О чем он говорит? О том, что мы с ним – коллеги?

– Почему ты это сделал? Расскажи нам. Расскажи про Иоланду Родригес и про Махалию Джири.

Я долго молчал, но плана так и не составил.

– Вы знаете? Что вам известно?

– Борлу.

– Что там? – Я показал на дверь, которую оставили чуть приоткрытой.

– Ты знаешь, где ты, – сказал он. – Что там, ты увидишь. Условия, при которых это произойдет, зависят от того, что ты скажешь и сделаешь сейчас. Расскажи нам о том, что привело тебя сюда. Об этом глупом заговоре, который вновь возник – впервые за долгое время. Борлу, расскажи нам про Орсини.

Серые тусклые лампы в коридоре были единственным источником света, который они мне оставили. Благодаря ему мой дознаватель постоянно находился в тени. На то, чтобы изложить им мое дело, понадобилось несколько часов. Я ничего не скрывал, потому что они, наверное, уже все знали.

– Почему ты проломился? – спросил мужчина.

– Это произошло не намеренно. Я хотел увидеть, куда направляется стрелок.

– Значит, это пролом. Он ведь находился в Бешеле.

– Да, но вы же понимаете. Вы знаете, что такое происходит постоянно. Когда он улыбнулся, у него был такой вид, что я просто… Я думал о Махалии и Иоланде…

Я зашагал по комнате, стараясь подойти ближе к двери.

– Откуда он знал, что ты будешь там?

– Не знаю, – ответил я. – Он – нацик, и притом психованный, но, очевидно, с контактами.

– И как с этим связан Орсини?

Мы посмотрели друг на друга.

– Я рассказал все, что знаю, – сказал я.

Я закрыл лицо руками, посмотрел сквозь пальцы. Мужчина и женщина, стоявшие в дверях, похоже, не следили за тем, что происходит. Я бросился на них – внезапно, как мне казалось. Один из них, не знаю кто, зацепил меня в полете и швырнул через всю комнату так, что я врезался в стену. Кто-то ударил меня – наверное, женщина, потому что мужчина все еще стоял, прислонившись к дверному косяку. Старик сидел за столом и ждал.

Женщина села мне на спину и взяла мою шею в какой-то захват.

– Борлу, ты в Проломе. В этой комнате проходит суд над тобой, – сказал старик. – Именно здесь он может закончиться. Ты за пределами закона; решение будет принято здесь, и его примем мы. Повторяю: расскажи нам, как это дело, эти люди, эти убийства связаны с историей об Орсини.

– Что ты делаешь? – спросил он у женщины после долгой паузы.

– Он не задыхается, – ответила она.

Я, насколько это позволял захват, смеялся.

– Дело не во мне, – сказал я наконец. – Господи… Вы изучаете Орсини.

– Такого места, как Орсини, не существует, – сказал старик.

– Мне все так говорят. Однако постоянно что-то происходит, люди исчезают и умирают, и снова и снова произносится это слово – «Орсини».

Женщина слезла с меня. Я сел на пол и покачал головой.

– Знаете, почему Иоланда так и не пришла к вам? – спросил я. – Она думала, что Орсини – это вы. Если бы вы сказали: «Как может существовать что-то между городом и городом?», она бы ответила: «А в Пролом вы верите? А где это?» Но она ошибалась, да? Вы – не Орсини.

– Орсини не существует.

– Тогда почему вы задаете эти вопросы? От кого я столько дней убегал? Я только что видел, как Орсини или что-то очень на него похожее стреляло в моего напарника. Вы знаете, что я проломился: какое вам дело до всего остального? Почему вам просто не покарать меня?

– Мы же сказали…

– По-вашему, это милосердие? Правосудие? Да бросьте. Если между Бешелем и Уль-Комой есть что-то еще, то что остается вам? Что-то внезапно вернулось, и поэтому вы вышли на охоту. Вы не знаете, где Орсини и что происходит. Вы… – А, да какого черта? – Вы напуганы.

Мужчина помоложе и женщина ушли и вернулись со старым кинопроектором, за которым по коридору тянулся шнур. Они повозились с аппаратом, и он загудел, а они навели его на стену. Кинопроектор показывал эпизоды допроса. Я, все еще сидя на полу, отполз назад, чтобы лучше видеть.

Улькомская милиция допрашивала Боудена. Короткий кусок с помехами, затем он заговорил по-иллитански:

– …не знаю, что произошло. Да, да, я прятался, потому что меня преследовали. Кто-то пытался меня убить. Я не знал, можно ли доверять Борлу и Датту, но когда я услышал, что они уходят, то подумал, что они могли бы вывести меня из города.

– …пистолет? – приглушенно спросил дознаватель.

– Потому что кто-то пытался меня убить, вот почему. Да, у меня был пистолет. Его можно раздобыть на половине улиц Уль-Комы, и вам это прекрасно известно. А я ведь прожил здесь много лет, знаете ли.

Что-то.