Чайна Мьевилль – Город и город (страница 50)

Я позволил себе заметить, что происходит в Бешеле. По-прежнему войти в Копула-Холл пыталось больше путешественников, чем выйти из него, но по мере нарастания паники усиливался опасный обратный поток. Поднялся шум, продвижение очередей затормозилось; те, кто стоял сзади, не понимали, что происходит, но они блокировали путь тем, кто прекрасно это знал и пытался сбежать. Улькомцы не-видели суматоху в Бешеле, отворачивались от нее и переходили через улицу, чтобы избежать иностранных проблем.

– Выходите, выходите…

– Выпустите нас! Что…

Среди испуганных людей я заметил куда-то спешащего человека. Он привлек мое внимание тем, как тщательно он пытался не бежать слишком быстро, не казаться слишком крупным, не поднимать голову. Я решил, что это стрелок, потом передумал, потом передумал снова. Он протиснулся мимо последней кричащей семьи и беспорядочного строя бешельской полиции, которая пыталась восстановить порядок, но точно не знала, что нужно делать. Он протискивался в сторону выхода и поворачивал, осторожно, но стремительно уходя прочь.

Наверное, я издал какой-то звук. Убийца в нескольких десятков шагов от меня оглянулся. Он заметил меня, а затем инстинктивно развидел – потому что я был в форме, потому что я был в Уль-Коме. Но даже пока он отводил взгляд, он что-то понял и зашагал прочь еще быстрее. Я уже видел его раньше, но не мог вспомнить – где. Я в отчаянии поглядел по сторонам. Ни один полицейский не знал, что нужно преследовать именно его, а я находился в Уль-Коме. Я спрыгнул с крыши машины и быстро пошел вслед за убийцей.

Улькомцев я отталкивал в сторону: бешельцы стремились поскорее убраться с моего пути, одновременно пытаясь меня развидеть. Я видел их удивленные взгляды. Расстояние между мной и убийцей сокращалось. Я смотрел не на него, а на один из объектов в Уль-Коме – так, чтобы следить за стрелком периферийным зрением, не фокусируясь на нем, едва оставаясь в рамках закона. Я пересек площадь. Два улькомских милиционера неуверенно окликнули меня, но я их проигнорировал.

Убийца, наверное, услышал звук моих шагов. До него уже оставалось несколько десятков метров, когда он повернулся. Он увидел меня, и его глаза расширились от удивления, но он, осторожный даже в эту минуту, не задержал на мне взгляд. Он посмотрел обратно в Бешель и ускорился, двигаясь по диагонали к Эрманн-штрас и прячась за трамваем, едущим в Колюб. В Уль-Коме дорога, на которой мы находилась, называлась «шоссе Сак-Умир». Я тоже прибавил шаг.

Он снова оглянулся и зашагал быстрее, пробегая сквозь толпы бешельцев, быстро заглядывая в кафе, освещенные цветными свечами, в книжные магазины Бешеля – в Уль-Коме это место было не таким оживленным. Ему следовало зайти в магазин. Возможно, он не сделал этого, потому что на тротуарах ему пришлось бы пробираться сквозь пересеченные толпы. Возможно, что во время погони он рефлекторно уклонялся от глухих переулков и тупиков.

Убийца побежал налево, в узкую улицу. Я – за ним. Он бежал быстро, словно солдат. Расстояние между нами увеличивалось. Владельцы магазинчиков и пешеходы в Бешеле глазели на убийцу; те, кто находился в Уль-Коме, смотрели на меня. Мой объект преследования перепрыгнул – гораздо легче, чем я, – через стоявший на пути мусорный бак. Я знал, куда он направляется. Старые города Бешеля и Уль-Комы тесно пересекаются, но на окраинах начинается разделение на сплошные и иные районы. Это не была погоня, это не могло быть погоней. Это просто были два ускорения. Мы бежали, он в своем городе, я – у него на хвосте, разъяренный – в своем.

Я что-то кричал. Какая-то старуха уставилась на меня. Я не смотрел на него, я по-прежнему не смотрел на него, но – ревностно, законопослушно – на Уль-Кому, на ее огни, граффити, пешеходов, всегда на Уль-Кому. Он подошел к железным рельсам, закругленным в традиционном бешельском стиле. Он был уже слишком далеко, рядом со сплошной улицей – улицей, которая находилась только в Бешеле. Пока я переводил дух, он поднял взгляд, чтобы посмотреть в мою сторону.

В этот промежуток времени, слишком короткий, чтобы его можно было обвинить в совершении какого-либо преступления, он посмотрел прямо на меня. Я знал его, но не понимал – откуда. Он посмотрел на меня через границу, которая разделяла нас, и еле заметно торжествующе улыбнулся. Он шагнул туда, куда не мог пойти ни один улькомец.

Я прицелился и выстрелил в него из пистолета.

Я попал ему в грудь. Падая, он удивленно посмотрел на меня. Крики повсюду – сначала из-за выстрела, потом из-за тела и крови. Все, кто увидел это жуткое правонарушение, почти сразу же завопили.

– Пролом.

– Пролом.

Я подумал, что это говорят потрясенные свидетели преступления. Но оттуда, где еще несколько секунд ничего не было, только сбитые с толку люди, появились размытые фигуры с застывшими лицами. Это слово произносили именно они, одновременно заявляя о преступлении и называя себя.

– Пролом. – Что-то мрачное схватило меня так, что я ни за что не смог бы выбраться, даже если бы захотел. Я заметил, что труп убийцы накрыли чем-то темным. Голос рядом с моим ухом сказал: – Пролом. – Какая-то сила легко столкнула меня с места и быстро-быстро потащила мимо свечей Бешеля и неона Уль-Комы – в направлениях, которые не имели смысла ни в одном из городов.

– Пролом. – Что-то коснулось меня, и я отправился в темноту, за пределы бодрствования и сознания, навстречу этому слову.

Часть третья

Пролом

Глава 23

Тьма не была безмолвной. В нее кто-то проникал. В ней были сущности, и они задавали мне вопросы, на которые я не мог ответить. Я понимал, что эти вопросы связаны с экстренными случаями, в которых я терпел поражение. Голоса снова и снова говорили мне: «Пролом». То, что прикоснулось ко мне, отправило меня не в неразумную тишину, но в мир сновидений – на арену, на которой я был жертвой.

Это я вспомнил позднее. В тот момент, когда я очнулся, у меня не было ощущения, что прошло хоть сколько-то времени. Я закрыл глаза на пересечении Старых городов; я открыл их снова, сделал глубокий вдох и увидел комнату – маленькую, серую, никак не украшенную. Я лежал в постели – нет, на ней, на простынях, в чужой одежде. Я сел.

Серый пол, покрытый протертой резиной, окно, высокие серые стены, местами покрытые пятнами и трещинами. Стол и два стула. Все словно в убогом кабинете. На потолке полусфера из темного стекла. Полная тишина.

Я встал. К своему удивлению, я не чувствовал себя особенно потрясенным. Дверь была заперта. Окно находилось слишком высоко, и я не мог в него выглянуть. Я подпрыгнул, от чего у меня слегка закружилась голова, но увидел только небо. Одежда на мне была чистая и ужасно невзрачная, но достаточно хорошо на мне сидела. Вдруг я вспомнил, что находилось рядом со мной в темноте, и мое сердце заколотилось.

Тишина нервировала. Я ухватился за подоконник и подтянулся на дрожащих руках. Встать было не на что, и поэтому долго я так провисеть не мог. Подо мной простирались крыши. Черепица, спутниковые антенны, плоский бетон, балки, антенны, купола-«луковицы», башни, завивающиеся штопором, газовая комната, спины неких существ – возможно, горгулий. Я не мог понять, где я нахожусь и что прислушивается с другой стороны стекла и охраняет меня.

– Садись.

Услышав голос, я рухнул на пол. Затем с трудом встал и повернулся.

В дверях стоял человек. Свет светил ему в спину, и поэтому он казался черным силуэтом, лишенным каких-либо черт. Когда он шагнул в комнату, то стал мужчиной лет на пятнадцать-двадцать старше меня. Крепкий и приземистый, в одежде столь же не поддающейся описанию, как и моя. За ним показались и другие: женщина моего возраста, еще один мужчина постарше. Их лица были абсолютно бесстрастны. Они были похожи на глиняные фигуры в виде людей – за несколько мгновений до того, как бог вдохнул в них жизнь.

– Садись. – Пожилой мужчина указал на стул. – Выйди из угла.

Внезапно я понял, что вжался в угол. Я замедлил дыхание и выпрямился. Оторвал руки от стен. Встал, как настоящий человек.

– Мне так неловко, – сказал я после долгой паузы. А затем добавил: – Простите.

Я сел, где было указано, а когда наконец снова смог управлять своим голосом, то сказал:

– Я Тиадор Борлу. А вы?

Мужчина сел и посмотрел на меня, склонив голову набок, словно любопытная птица.

– Пролом, – ответил он.

– Пролом, – сказал я дрожащим голосом. – Да, Пролом.

– А чего ты ожидал? – наконец сказал он. – Чего ты ожидаешь?

Может, это было слишком? В другое время я, возможно, сумел бы в этом разобраться. Я нервно оглядывался, словно пытаясь заметить в углу что-то невидимое. Он протянул ко мне правую руку, направив указательный и средний палец на мои глаза, а затем на свои собственные: смотри на меня. Я подчинился.

Человек посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Ситуация, – сказал он. Я вдруг понял, что мы оба говорим по-бешельски. Он говорил не как бешелец и не как улькомец, и у него совершенно точно не было европейского или американского акцента.

– Ты проломился, Тиадор Борлу. Агрессивно. И тем самым убил человека. – Он снова посмотрел на меня. – Ты выстрелил из Уль-Комы прямо в Бешель. И поэтому ты сейчас в Проломе. – Он сложил ладони вместе, и под его кожей задвигались тонкие кости, совсем как у меня. – Его звали Йорджевич. Человека, которого ты убил. Ты его помнишь?