Чайлд М. – Кот, который был богом (страница 1)
Чайлд М.
Кот, который был богом
Глава 1. В которой кот Вася находит тапок не в том месте и вспоминает, что он бессмертный (ну, почти)
Утро в доме номер четырнадцать по улице Яблоневой началось не с кофе. И не с будильника. И даже не с бодрого чириканья воробьёв за окном, которые, по мнению кота Васи, были самыми наглыми и бессмысленными существами на планете после людей. Нет, утро началось с тапка.
Обычного такого, синего махрового тапка сорок второго размера. Но стоял он не на коврике в прихожей, где ему и положено было пылиться, а прямо посреди миски с «Куриным паштетом для привередливых кошек».
Вася открыл левый глаз. Глаз был жёлтым, как песок Сахары, и смотрел на мир с тем выражением вечной вселенской скуки, какое бывает только у котов, проспавших три правления фараонов. Зрачок сузился в вертикальную щёлочку, напоминающую трещину на древнем папирусе. Тапок пах хозяйкой, кремом для рук и почему-то дождём.
— Кхм, — произнёс Вася голосом, который мог бы принадлежать уставшему диктору радио «Маяк», если бы тот был котом. — Мария Петровна. Проснитесь и объясните: это новый вид пытки или вы просто забыли, где у нас холодильник, и решили закусить моей посудой?
С кухни донёсся шорох. Хозяйка, Мария Петровна, пенсионерка с сердцем размером с трехкомнатную квартиру и причёской, напоминающей взбитую подушку, уже суетилась у плиты. Вася тяжело вздохнул, поднялся со своего ложа (им служила стопка свежевыглаженного белья на диване — самом тёплом месте в доме), потянулся так, что хрустнуло в позвонках, и грациозно, но с чувством глубокого оскорбления, выудил тапок из миски.
Он ненавидел людей. Искренне, глубоко и философски. Не той мелкой злобой, с какой шавки лают на прохожих. Нет, это была ненависть древняя, как сам Египет. Вася (хотя когда-то его звали совсем иначе, и имя его было выбито на золотых табличках в храме Ра) смотрел на двуногих как на временное недоразумение. Они суетились, кричали, пылесосили, а главное — они не умели правильно лежать. Человек, по мнению Васи, это существо, которое тратит драгоценные часы на стояние в очередях за гречкой, в то время как истинная мудрость мира заключается в умении занять единственно тёплое пятно солнечного света на подоконнике.
Мария Петровна вошла в комнату, вытирая руки о передник в горошек.
— Васенька, кис-кис, проголодался? А я тебе кашку сварила. Овсяную. Для шёрстки полезно.
Вася дёрнул хвостом так, словно ему предложили поужинать наждачной бумагой.
— Овсянку, — процедил он сквозь усы, но на человеческом языке это прозвучало как недовольное «Мр-р-р-ряу». — Овсянку. Мне. Богу, которому приносили в жертву откормленных гусей и золочёных мышей. Стыд.
Дело в том, что Вася был богом. Настоящим. Только очень давно и очень недолго. И об этом никто, кроме него самого, не знал. Тайна эта дремала в нём, как муха в янтаре. Воспоминания накатывали редко, обычно во сне или когда хозяйка включала по телевизору передачу про пирамиды. Тогда Вася переставал вылизывать лапу, садился столбиком и смотрел на экран с выражением глубочайшей печали, будто смотрел старый семейный альбом, где все родственники давно уже мумии.
Египет. О, этот знойный край! Вася помнил его запах: смесь нагретого песка, лотоса и свежей рыбы из Нила. Там он не был Васей. Там его звали... А впрочем, человеческий язык не способен передать тот звук. Это было нечто среднее между «Великий Убаюкиватель Солнца» и «Тот-Кто-Лежит-На-Самой-Мягкой-Подушке-Вечности». Он отвечал за покой. За дрёму после сытного обеда. За тихий час в зените дня. Славное было времечко. Жрецы носили его на бархатных носилках, чесали за ухом опахалами из страусиных перьев и ежечасно меняли песок в его личной золотой уборной.
И всё испортила Лень.
Не та лень, когда просто не хочется вставать. А Лень с большой буквы, Лень Вселенская. Однажды, когда нужно было сопроводить Ладью Вечности по небосводу, Вася слишком уютно устроился на тёплом камне храма. Солнце припекало, мыши в подвале затихли, а ветер шептал: «Полежи ещё минутку...». Он пролежал не минутку. И не две. Он пролежал четыре тысячи лет. Ну, как пролежал... В божественном измерении время течёт иначе. Там один кошачий «ещё пять минуточек» равен примерно паре человеческих эпох.
Совет Девяти Богов разгневался. Не то чтобы кто-то заметил пропажу — на небесах и без него неплохо справлялись. Но когда в храм пришли за божественным благословением, а верховный бог лежал пузом кверху в позе морской звезды, уткнувшись носом в хвост, и отказывался даже открыть глаза, терпение небожителей лопнуло.
Его прокляли. Лишили бессмертия. Сослали на Землю в теле обычного кота. «Вернёшь свою силу, — прогремел тогда голос Тота, записывающего всё на папирусе, — когда совершишь семь добрых дел. Истинно добрых. От сердца. А пока живи среди тех, кого ты презирал пуще всего — среди людей. И ешь овсянку».
И вот он, Вася, сидит в хрущёвке, пахнущей борщом, и смотрит на тапок. Семь добрых дел. Семь! За последние двести лет (а Вася сменил множество хозяев и даже стран) он не сделал ни одного. Однажды он поймал мышь и принёс её на порог. Но дело не засчиталось. Оказалось, что мышь сама умерла от старости, увидев выражение его морды, а Вася просто подобрал её, чтобы пугать соседского пуделя.
— Ладно, — Вася вздохнул, спрыгивая с дивана. — Пойдём взглянем на твою стряпню. Но предупреждаю: если там есть изюм, я разобью твою любимую вазу.
Он вышел в коридор и замер. Из-под входной двери тянуло чужаком. Этот запах не спутаешь ни с чем. Резкий, цветочный, с нотками прокисшего одеколона «Красная Москва» и дешёвых сигарет. Так пахла соседка. Соседка Зинаида Павловна. Или, как её за глаза называл Вася, — Цербер в панаме.
В дверь позвонили. Звонок был дребезжащий и требовательный.
— Открываю, открываю! — пропела Мария Петровна, спеша на звук.
Вася метнулся под вешалку. Оттуда был отличный обзор на поле боя, а свисающее пальто давало возможность тактического отступления. Щёлкнул замок.
— Здрасьте, Маш! — голос Зинаиды Павловны был похож на звук разбивающейся о кафель банки с солёными огурцами. — Я к вам по-соседски. На минутку.
«На минутку» у этой женщины длилось обычно три часа и заканчивалось глобальной катастрофой для Васиной нервной системы. То она чай прольёт, то на хвост наступит, то начнёт громко восхищаться, «какой жирненький котик», от чего Вася впадал в депрессию на сутки.
— Проходи, Зина, проходи, — засуетилась Мария Петровна.
В коридор вплыла монументальная фигура. Зинаида Павловна была крупной женщиной с руками, способными гнуть подковы, и грудью, которая входила в помещение на полсекунды раньше остального тела. На голове у неё красовалась панама, хотя до пляжного сезона было ещё полгода, а на лице застыло выражение крайней озабоченности судьбами мира и, в частности, содержимым чужих холодильников.
— Маш, я чего зашла-то, — начала она, не снимая уличных туфель, что заставило Васю брезгливо передёрнуть усами. — У нас в подъезде опять тараканы. Я травить буду. Сильным средством. Дихлофос называется.
— Ой, а котику не повредит? — всплеснула руками Мария Петровна.
— Котику? — Зинаида Павловна покосилась в сторону вешалки, где в темноте горели два жёлтых глаза. — Да твоему Ваське этот дихлофос что слону дробина. Ишь, глазищами сверкает. Жрёт, наверное, за троих. А только в подъезде от него грязь. Шерсть летит, блохи опять же. Может, тебе его... ну, в деревню отвезти? Там ему раздолье, мышей ловить.
В этот момент в коридоре повисла тишина. Такая тишина, какая бывает в пустыне перед песчаной бурей. Вася перестал дышать. Не от страха. От гнева.
В деревню? Его? Того, кто привык спать на шёлке и видеть сны о вечности? Отвезти в грязный сарай, где пахнет навозом и глупыми курицами?
Гнев начал подниматься от кончика хвоста, прошёл сквозь позвоночник, забурлил в усах. Да что она о себе возомнила, эта двуногая в нелепом головном уборе?! У него, Васи, была власть двигать светила (ну, почти двигать), а она... В деревню! На мгновение Васе показалось, что в комнате потемнело. Старые инстинкты проснулись. Пыль под вешалкой зависла в воздухе крошечными золотистыми звёздочками, словно песок в Гизе. В ушах зазвучал далёкий, как эхо, звон систра — древнего музыкального инструмента.
Вася прищурился и еле слышно, одними губами (то есть подушечками усов), прошептал древнеегипетское проклятие, которое когда-то наводило ужас на целые династии. Оно звучало примерно так: «Да будет шерсть в твоём супе вечно, и да потеряется твой левый тапок в час дождя».
Ничего не произошло. Люстра не упала. Молнии не ударили. Дихлофос не взорвался. Проклятие, лишённое божественной силы, было не страшнее плевка из окна. Бессилие жгло сильнее обиды.
— Что ты, Зина, он же член семьи! — заступилась хозяйка.
— Член семьи — это человек. А это животное. У него шерсть по всей квартире летает. Аллергия у меня на него начинается. Чихаю вот. Будь моя воля, я бы в подъезде вообще животных запретила. Апчхи! — Зинаида Павловна чихнула так мощно, что панама съехала на бок, а с вешалки упало пальто, накрыв Васю с головой.
Темнота. Плотная, ворсистая темнота старого драпового пальто. Вася не стал выбираться. Он сидел под ним, как в маленьком шатре, и слушал стук своего сердца. В этом стуке ему слышалось: «Семь... семь... семь...»