Чайлд М. – Город, где забывают говорить (страница 2)

Утро началось как обычно. Солнце светило в окно, Фантик требовательно мяукал под дверью, мама гремела посудой на кухне. Тимофей встал, оделся, умылся холодной водой из рукомойника. За завтраком он решил заговорить о том, что видел ночью.

— Мам, — начал он, размешивая ложкой манную кашу, — я вчера ночью видел кого-то в саду. У колодца.

Мама подняла на него глаза и улыбнулась той самой улыбкой, которой взрослые обычно отвечают на детские фантазии.

— Приснилось, — сказала она коротко и поставила перед ним кружку с тёплым молоком.

— Нет, правда! — настаивал Тимофей. — Я не спал ещё. Я в окно смотрел. Там кто-то был в длинном плаще. И он спустился в колодец!

Мама покачала головой и приложила палец к губам, давая понять, что разговор окончен. Тимофей вздохнул. С тех пор как ему исполнилось девять с половиной, мама всё чаще стала использовать этот жест. Словно предупреждала: не трать слова понапрасну, скоро они тебе не понадобятся. От этого становилось ещё обиднее.

После завтрака Тимофей вышел во двор. День обещал быть солнечным и тёплым, последние дни бабьего лета. Он направился прямиком к малиннику. Кусты стояли стеной, усыпанные перезревшими ягодами. Тимофей осторожно раздвинул колючие ветки и пробрался сквозь них, исцарапав руки. Наконец он вышел к колодцу.

С виду всё было как всегда. Крышка лежала на месте, поросшая зелёным мхом. Вокруг колодца росла высокая крапива. Тимофей подошёл ближе и присел на корточки. На крышке не было видно никаких следов — ни отпечатков ног, ни царапин. Он потрогал дерево — оно было холодным и влажным. Тимофей приложил ухо к крышке и прислушался. Сначала он не услышал ничего, кроме стука собственного сердца. Но потом ему показалось, что из глубины колодца доносится какой-то далёкий гул. Не то чтобы шум воды, скорее — низкое гудение, похожее на то, как гудит ветер в печной трубе. Только гудение это было не равномерным, а словно пульсирующим, как биение огромного сердца, спрятанного глубоко под землёй.

Тимофей отпрянул. Ему стало не по себе. Но любопытство было сильнее страха. Он попытался приподнять крышку. Она оказалась удивительно тяжёлой — как будто приросла к земле. Тимофей навалился всем телом, ухватился за край и потянул изо всех сил. Крышка даже не шелохнулась. Он попробовал ещё раз — бесполезно. Как же тот человек в плаще поднял её так легко?

— Ну и ладно, — пробормотал Тимофей себе под нос. — Пойду лучше к реке. Может, там чего интересного.

Он выбрался из малинника, отряхнул с одежды сухие листья и направился к калитке. Улица Липовая была пустынна. Соседский дом, где жила Даша, стоял с закрытыми ставнями. Тимофей знал, что Даша сейчас, скорее всего, сидит у себя в комнате и читает. После того как она перестала говорить, её родители купили ей много книг, чтобы она не скучала. Но читать без возможности обсудить прочитанное — это совсем не то. Тимофей несколько раз пытался расспрашивать Дашу о книгах, но она только кивала или рисовала что-то в блокноте. Буквы она, кстати, писать не разучилась. И это давало Тимофею надежду. Может быть, потеря речи не означает потерю языка вообще? Может быть, слова просто уходят глубоко внутрь, но не исчезают совсем?

Он прошёл мимо дома Даши и свернул на тропинку, ведущую к реке. Тропинка вилась между старых ив, ветви которых свисали до самой земли, образуя зелёный туннель. В этом туннеле всегда было сумрачно и прохладно. Тимофей любил ходить здесь, представляя, что он пробирается сквозь заколдованный лес. Сегодня ему было не до игр воображения. Мысли о ночном видении и странном гуле из колодца не давали покоя.

Вдруг он услышал шорох в кустах. Тимофей замер. Шорох повторился, и на тропинку выскочил Серёжка. Он был запыхавшийся, взъерошенный, в руке держал какой-то свёрток. Серёжка молча посмотрел на Тимофея и поманил его за собой. Тимофей, не раздумывая, последовал за другом.

Они прошли немного вдоль берега и остановились у старой лодочной станции. Здесь когда-то хранились рыбацкие лодки, но теперь станция была заброшена. Деревянный настил местами провалился, а крыша протекала. Серёжка забрался под навес, где было относительно сухо, и жестом показал Тимофею садиться рядом. Тимофей сел. Серёжка развернул свёрток. Внутри оказалась тетрадь в кожаной обложке, очень старая, с пожелтевшими страницами. На обложке было вытеснено изображение древа с раскидистыми ветвями. Серёжка открыл тетрадь и ткнул пальцем в первую страницу. Там красивым витиеватым почерком было написано:

«Дневник хранителя слов».

Тимофей прочитал вслух:

— Дневник хранителя слов... Что это, Серёжа? Где ты взял?

Серёжка вместо ответа перевернул страницу. Там была запись:

«Сегодня седьмой день моего молчания. Мне одиннадцать лет, и я больше не могу говорить. Но я помню каждое слово, которое произнёс за свою жизнь. Я записываю их сюда, чтобы не забыть. Потому что слова — это единственное, что остаётся у человека, когда голос уходит. Я верю, что однажды слова вернутся. Я не знаю, когда и как, но я должен сохранить их. Я — хранитель слов».

Тимофей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он прочитал запись ещё раз, уже про себя. Кто написал это? Когда? Внизу страницы стояла дата — 1987 год. Почти сорок лет назад.

— Покажи ещё, — попросил Тимофей.

Серёжка кивнул и начал перелистывать страницы. Там были записаны сотни, тысячи слов. Простые и сложные, короткие и длинные. «Здравствуй». «Прощай». «Люблю». «Небо». «Хлеб». «Мама». «Верность». «Чудо». Каждое слово было написано отдельно, с указанием даты, когда оно было записано. Некоторые слова были подчёркнуты, некоторые обведены в кружок. На полях были заметки: «Это слово я сказал, когда впервые увидел море»; «Это слово я сказал, когда прощался с дедушкой»; «Это слово я услышал во сне и запомнил».

Тимофей листал тетрадь, и его охватывало странное чувство. Будто он прикасается к чему-то очень важному, к какой-то тайне, спрятанной под толщей времени.

— Серёжа, — сказал он, поднимая глаза на друга, — ты понимаешь, что это значит? Кто-то до нас пытался понять, что происходит с людьми в Вербилках. Кто-то хранил слова. Может быть, есть и другие такие дневники? Может быть, мы не одни такие?

Серёжка внимательно смотрел на Тимофея. В его глазах читалось то же самое волнение, которое испытывал Тимофей. Он снова перевернул страницу и показал на запись, сделанную в самом конце тетради. Почерк там был уже не такой ровный, буквы прыгали, словно писавший очень торопился или сильно волновался.

«Я нашёл его. Под старым колодцем. Там, в глубине, есть ход. Он ведёт в подземный храм. Я видел его своими глазами. В храме — тысячи камней. И каждый камень — это слово. Они светятся и звучат. Я не смог войти внутрь, потому что испугался. Но завтра я вернусь и попробую снова. Если я не вернусь, пусть тот, кто найдёт этот дневник, продолжит моё дело. Слова не должны умирать. Ищите храм под колодцем. Ищите ключ. Ключ — это голос последнего».

Тимофей перечитал последнюю фразу несколько раз. «Ключ — это голос последнего». Что это значит? Последнего кого? Последнего говорящего ребёнка? Выходит, он, Тимофей, и есть этот последний? Или имеется в виду кто-то другой?

— Серёжа, — прошептал Тимофей, хотя вокруг никого не было, — это же написано про меня. Про меня, понимаешь? Я единственный, кто ещё говорит. Мне скоро десять, и я... я боюсь замолчать. А тут написано, что ключ — это голос последнего. Значит, я могу открыть храм?

Серёжка быстро закивал. Потом взял из кармана огрызок карандаша и написал на свободном листе тетради: «Пойдём туда. Сегодня. Я с тобой».

Тимофей задумался. С одной стороны, ему было страшно. Очень страшно. Таинственный храм под землёй, колодец, из которого слышен гул, фигура в плаще — всё это пугало. С другой стороны, он чувствовал, что именно это он искал всю свою жизнь. Ответы на вопросы, которые мучили его с тех пор, как он начал понимать несправедливость молчания.

— Хорошо, — решительно сказал Тимофей. — Пойдём сегодня. Только давай дождёмся вечера. Чтобы нас никто не увидел.

Они договорились встретиться у колодца, когда стемнеет. Тимофей спрятал тетрадь за пазуху и отправился домой. Весь оставшийся день он был сам не свой. Мама заметила его взволнованность и даже спросила:

— Что с тобой? Бледный какой-то.

— Всё хорошо, мам, — ответил Тимофей. — Просто голова немного болит. Я пойду полежу.

Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Достал тетрадь и начал листать её с самого начала. Первая запись была датирована 1987 годом. Дальше записи шли почти каждый день на протяжении нескольких лет. Автор дневника, судя по всему, был девочкой. Иногда она обращалась к дневнику, как к живому существу: «Дорогой дневник, сегодня я записала слово «счастье». Я помню, как мама произносила его, когда смотрела на меня. Теперь мама молчит, а слово осталось». В других местах она описывала свои поиски: «Я расспрашивала старожилов. Никто не помнит, когда именно началось молчание. Говорят, так было всегда. Но я не верю. Должна быть причина. Что-то случилось в прошлом, из-за чего люди перестали говорить. Я найду эту причину».

Тимофей читал запоем. Ему казалось, что он слышит голос этой девочки, которая жила сорок лет назад. Её звали Вера. Вера Снегирёва. Она тоже была последней, кто говорил в своём возрасте. И она тоже искала храм слов. В одной из последних записей она писала: «Я спускалась в колодец. Там темно и сыро. На глубине примерно десяти метров есть боковой ход. Он ведёт в пещеру. В пещере я видела свет. Но я не решилась идти дальше одна. Я вернулась за помощью. Но никто не захотел меня слушать. Взрослые только качали головами. Они думают, что я сошла с ума. Может быть, они правы. Но я всё равно пойду туда снова. Одна. Завтра».