Чайлд М. – Дедушка в холодильнике (страница 4)

В кухню, зевая и кутаясь в старый махровый халат, вышла мама. Волосы у неё были растрёпаны, а под глазами залегли тёмные круги — следствие бессонных ночей и пролитых слёз. Но сегодня она даже попыталась улыбнуться, увидев сына, сидящего за столом.

— Ты чего в такую рань вскочил? — спросила она, наливая воду в чайник. — Суббота ведь. Поспал бы.

— Не спится, мам, — ответил Тимофей, усердно размешивая булку в молоке. — Солнце в окно светит.

Мама подошла к окну и посмотрела на старую яблоню, усыпанную мелкими красными плодами.

— И правда, светло. Дедушка такую погоду любил. Говорил, в такую погоду хорошо за грибами ходить или просто на завалинке сидеть, семечки лузгать... — голос её дрогнул, и она замолчала, отвернувшись к плите.

Тимофей промолчал. Он смотрел на холодильник. Ему ужасно хотелось сказать маме: «Мам, он здесь! Он с нами! Он только что говорил со мной!». Но он понимал, что это будет звучать как сумасшествие. Даже папа, который верил в торсионные поля и экстрасенсов по телевизору, не поверил бы в говорящий «Зил». А уж мама, врач по образованию, и вовсе бы вызвала детского психиатра. Тайну нужно было хранить крепко-накрепко.

После завтрака мама отправила Тимофея в магазин за хлебом и сахаром. Идти нужно было через дворы, мимо старого гаражного кооператива, где пахло бензином и железом, и дальше по улице, обсаженной высокими тополями. Листья под ногами шуршали, словно старые письма, а в воздухе пахло дымком — где-то жгли опавшую листву. Тимофей шёл и думал о дедушке. О том, сколько всего тот уже забыл. Учительницу, кортик, стишок про мишку. Что ещё исчезнет при следующем открытии? Вдруг дедушка забудет его самого? При этой мысли внутри всё сжималось в тугой ледяной узел.

В магазине, пока тётя Клава взвешивала сахарный песок, гремя гирями, Тимофей разглядывал полки с бытовой техникой. Там стояли новенькие, блестящие холодильники. Серебристые, чёрные, с огромными экранами на дверцах и кучей непонятных функций. Они были похожи на космические корабли пришельцев по сравнению с их старым «Зилом». И Тимофей вдруг с ужасом подумал: «А что, если родители решат купить новый холодильник? Ведь этот старый, он же много электричества жрёт, наверное. Или сломается. И тогда дедушку... выбросят? Или отвезут на дачу, где нет света?». Эта мысль была настолько страшной, что он чуть не выронил пакет с хлебом.

Домой он возвращался почти бегом. Ему нужно было предупредить дедушку. Нужно было что-то придумать, чтобы защитить «Зил» от любых посягательств. Влетев в кухню, он застал там папу, который, вооружившись отвёрткой и плоскогубцами, стоял на коленях перед холодильником и что-то выкручивал из задней стенки.

— Пап! Ты что делаешь?! — закричал Тимофей так громко, что папа вздрогнул и чуть не стукнулся головой о полку.

— Тимофей, не кричи так, оглушил, — папа вытер пот со лба. — Да вот, реле температурное барахлит. Холодильник то отключается надолго, то гудит, как трактор. Хочу подрегулировать. Внутри-то лазить не буду, там фреон, а снаружи можно попробовать контакты почистить. А ты чего такой взъерошенный?

— Не трогай его, пап! — Тимофей подбежал и заслонил собой холодильник. — Он... он просто старенький. Ему покой нужен.

Папа с удивлением посмотрел на сына.

— Тимош, ты чего? Я ж как лучше хочу. Чтобы он работал. Это же вещь, механизм. Ему уход нужен.

— Он не просто вещь, — вырвалось у Тимофея. Он тут же прикусил язык, но слово не воробей.

Папа отложил отвёртку, поднялся с колен и, отряхнув штаны, внимательно посмотрел на Тимофея. Взгляд у него был добрый, но серьёзный.

— Сынок, — сказал он тихо, — я понимаю. Это дедушкин холодильник. Я помню, как мы его ещё с проспекта Мира везли, на пятый этаж без лифта тащили. Для тебя это память. Но если я сейчас не поправлю контакт, он может совсем сгореть. И тогда никакой памяти не останется — просто груда железа. Понимаешь?

Тимофей судорожно сглотнул. Папа был прав. Сгоревший мотор — это смерть для «Зила». И для дедушки тоже. Он молча кивнул и отошёл в сторону, но продолжал следить за каждым движением отца, словно коршун.

— Только очень осторожно, пап, — попросил он. — Очень-очень.

Папа хмыкнул, но ничего не сказал. Он аккуратно снял защитную крышку с реле, подул на контакты, что-то поджал плоскогубцами и снова закрутил винты. Холодильник в ответ на это издал громкий щелчок и загудел ровнее, спокойнее.

— Вот и славно, — сказал папа, поднимаясь. — Старичок ещё послужит. Ты, Тимош, это... если что, ты скажи. Я понимаю, что тебе тяжело. Мне тоже его не хватает.

Он потрепал сына по голове и вышел из кухни, оставив Тимофея наедине с холодильником.

— Деда, — прошептал Тимофей, как только шаги отца стихли. — Ты как? Папа тебя не сильно мучил?

Из глубины донёсся слабый, довольный смешок:

— Ничего, потерпел. У него руки золотые, хоть и тяжеловатые. Контакт и правда искрил, я уж думал, к праотцам раньше времени отправлюсь. А так — полегчало. Дышится ровнее. Ты, Тимоша, молодец, что защищал, но и папку слушайся. Он дело говорит. Только... Тим, а что такое «космический корабль»? Я слово помню, а картинки — нет. Стерлось, видать.

Тимофей вздохнул. Вот оно. Даже внешнее вмешательство, вибрация от папиной отвёртки, стёрла крохотный кусочек дедушкиного мира. Он больше не знал, что такое космический корабль.

— Неважно, дед, — ответил Тимофей. — Это просто такая большая железная штука, которая летает к звёздам.

— К звёздам? — голос звучал задумчиво. — Красиво, наверное. Я вот звёзды помню. Они холодные и далёкие. Как я сейчас.

На этом разговор пришлось прервать, потому что вернулась мама с мокрой тряпкой — она решила, что раз папа разворошил пыль за холодильником, нужно срочно вымыть пол.

Дни потекли своим чередом. Школа, уроки, домашние дела. Но теперь каждый день Тимофея был наполнен особым, тайным смыслом. Он стал внимательнее прислушиваться к звукам дома, к гудению «Зила», научился различать его настроения. Если холодильник гудел низко и ровно — дедушка спал или пребывал в задумчивости. Если начинал пощёлкивать и вибрировать чаще — значит, размышлял о чём-то важном и хотел поговорить. Тимофей даже приспособил пустую банку из-под зелёного горошка, которую прикладывал к стенке холодильника, а ухом прижимался к донышку. Звук и правда становился громче, слова разборчивее, и можно было вести долгие беседы, не открывая дверцу.

Однажды вечером, когда за окном шумел дождь и струйки воды рисовали на стекле причудливые узоры, Тимофей сидел в кухне и делал вид, что читает учебник по природоведению. На самом деле он слушал очередную историю дедушки. Тот, сквозь банку и металл, рассказывал о том, как в молодости служил на границе и как однажды их застава заметила странный свет в небе. Историю эту Тимофей слышал при жизни дедушки раз сто, но сейчас она звучала по-новому, потому что дедушка рассказывал её в последний раз. Завтра он мог забыть и этот эпизод.

— ...и вот, значит, стоим мы в секрете, — гудел голос из банки, — а над сопками — шар. Огромный, красный, висит и не двигается. Связист наш, Колька Одинцов, кричит: «Тревога! Американский спутник-шпион!». А старшина, дядька Петренко, сплюнул и говорит: «Спутник? Да это же Венера в тумане». А оказалось — метеозонд. Только очень большой. Колька потом неделю ходил красный, как тот шар, и про Венеру всем рассказывал, но ему никто не верил. Хороший был парень Колька... Колька... а фамилия-то как? Не помню... Одинцов или Огурцов? Вот ведь напасть...

Тимофей вздохнул. Пазл рассыпался. Фамилия друга детства исчезла из памяти навсегда. Он уже хотел утешить дедушку, как вдруг в прихожей хлопнула входная дверь и раздался пронзительный, громкий голос, от которого у Тимофея моментально заболела голова, а у холодильника, кажется, сбился температурный режим.

— Ау! Есть кто живой? Где мои дорогие родственнички?

Это приехала тётя Рая. Родная сестра мамы. Женщина она была крупная, громогласная и обладала невероятной способностью заполнять собой всё пространство, вытесняя из него воздух и покой. Она жила в соседнем городе и наведывалась редко, но метко. И каждый её приезд сопровождался скандалами, уборками, перестановкой мебели и нравоучениями. Тимофей её откровенно побаивался.

Тётя Рая вплыла в кухню, словно линейный крейсер в тихую гавань. На ней было ярко-малиновое пальто, которое пахло нафталином и духами «Красная Москва», а в руках она держала огромную клетчатую сумку, из которой торчали стебли сельдерея.

— Тимочка, здравствуй, золотко! — загрохотала она, и Тимофей инстинктивно вжал голову в плечи. — Какой большой стал! И худющий! Не кормят тебя совсем. Ну, ничего, тётя Рая приехала, сейчас наведём порядок. И в доме, и в головах. А это что у вас за монстр доисторический в углу пылится? — она уставилась на «Зил», подбоченившись. — Я думала, вы его давно на свалку отправили. Он же всю кухню портит! Вон у меня Валера (это её муж) недавно взял в кредит агрегат — закачаешься! Серебристый, двухкамерный, сам лёд делает и музыку играет, когда дверь открываешь. А тут... позор какой-то, а не кухня. Глаза б не смотрели!

Сердце Тимофея ухнуло куда-то в район пяток и там замерло, перестав биться. Он смотрел на тётю Раю, на её решительное лицо, на её руки, которые уже тянулись к ручке холодильника с явным намерением заглянуть внутрь и удостовериться, что там «плесень и антисанитария», и понимал — случилось непоправимое. На горизонте появился враг номер один. Враг, который не ведает, что творит.