Чайлд М. – Дедушка в холодильнике (страница 3)

На перемене к нему подошёл Глеб, его лучший друг, и хлопнул по плечу.

— Тим, ты чего смурной такой? Как в воду опущенный. Пойдём в столовку, булочки с повидлом дают.

— Не хочу, — буркнул Тимофей.

— Из-за дедушки? — Глеб посмотрел сочувственно. Он знал про горе друга. — Слушай, Тим... Ты это... держись. Хочешь, после школы зайдём куда-нибудь? На пустырь, костёр жечь?

Тимофей отрицательно покачал головой.

— Мне домой надо. Очень срочно.

Он не мог объяснить Глебу, что его ждёт не просто дом, а беседа с холодильником, в котором живёт покойный дедушка. Это звучало бы как бред сумасшедшего. Поэтому он просто вздохнул и сказал:

— Дела у меня, Глеб. Важные.

Дома его встретила тишина. Мама, судя по записке на столе, ушла в поликлинику за какими-то справками. Папа был на работе. Тимофей остался один на один с огромным, пустым домом и тайной в кухне.

Он прошёл к холодильнику. Сердце колотилось часто-часто. Он решился на маленький эксперимент. Ему нужно было понять, насколько хрупка эта нить, связывающая его с дедушкой. Он не будет задавать важных вопросов. Он просто попросит повторить что-нибудь. Что-нибудь совсем детское, что дедушка знал наизусть.

Он надавил на ручку, и дверь с глухим стоном открылась. Холодный воздух заклубился у его ног.

— Тимофей? — голос был слабее утреннего, но по-прежнему узнаваемый. — Обед уже? Что-то я не слышал, чтобы мать супом гремела.

— Нет, дед, обеда ещё нет. Я просто так. Слушай... А ты помнишь стихотворение про мишку косолапого? Которое ты мне в детстве рассказывал?

В холодильнике воцарилось молчание. Слышно было, как потрескивает лёд в морозилке. Тимофей затаил дыхание.

— Мишка... косолапый... — голос звучал напряжённо. — По лесу... идёт. Шишки... шишки собирает... Нет, Тимоша. Пусто. Звенит. Помню, что была какая-то песенка, а слов не помню. Стерлось, видать. Ты дверь-то прикрой, а то компрессор стучит, как отбойный молоток.

Тимофей закрыл дверь, и на душе у него стало ещё горше. Он украл у дедушки ещё одно воспоминание. Пусть маленькое, пусть детское, но это был кусочек их общей жизни. Он понял, что каждый разговор — это шаг к пропасти. И в то же время он не мог не разговаривать. Это было сильнее его.

Вечером, когда вся семья собралась за ужином, Тимофей почти не разговаривал. Он рассеянно ковырял вилкой котлету и прислушивался. Взрослые говорили о каких-то скидках в магазине бытовой техники, о том, что соседский пёс опять разрыл клумбу. Обычная жизнь шла своим чередом, не подозревая, что в двух метрах от них, в недрах старого «Зила», теплится искра иной, ушедшей жизни.

Когда родители ушли смотреть телевизор, Тимофей тихонько выскользнул из-за стола и подошёл к холодильнику. Он приложил ухо к дверце. Гудело.

— Деда, — прошептал он. — А ты сейчас что делаешь?

— Думаю, — отозвался голос из недр агрегата. — Смотрю сны из фреона. Они здесь красивые, переливчатые. Вспоминаю то, что ещё не успел забыть. Знаешь, я, кажется, помню, как пахнет сирень в мае у старой беседки. Этот запах я не отдам ни за что. А ты иди спать, Тимоша. Завтра новый день. И, пожалуйста, будь осторожен с моими воспоминаниями. Они — единственное, что у меня осталось, кроме этого гудения.

Тимофей кивнул, хоть дедушка и не мог его видеть. Он поправил коврик у двери холодильника, словно заботясь о покое спящего, и отправился в свою комнату.

Лёжа в кровати и глядя в потолок, где ночной фонарь рисовал ветвями деревьев причудливые тени, Тимофей всё думал. Он понял главное: он не может не общаться с дедушкой. Это было бы предательством. Но и тратить его память на пустяки он не имел права. Значит, нужно было придумать правила. Например, спрашивать советы только по-настоящему важные, которые могут изменить жизнь. Или найти способ общаться, не открывая дверь? Может, через стенку? Но через стенку голос был еле слышен.

Он вспомнил слова дедушки про выбор. «Программа или отпускание». Оставить дедушку в вечной сохранности, но в полном одиночестве, превратив его в музейный экспонат, запертый в холоде? Или дарить ему минуты тепла и общения, зная, что каждая такая минута укорачивает его память?

Ответа не было. Но Тимофей знал одно: завтра он проснётся, и первым, с кем он поздоровается, будет старый белый холодильник «Зил». Потому что даже если дедушка забудет все стихи и все даты, он не должен забыть, что он не один. А там, глядишь, Тимофей вырастет и придумает, как остановить утечку памяти. Может, он станет инженером или учёным и починит этот чёртов протокол хранения данных.

С этой мыслью, полной грусти и надежды, Тимофей наконец уснул. За окном шумел ветер, а в кухне, тихо и верно, гудел старый холодильник, храня в своих недрах замерзающие воспоминания о сирени, мишке косолапом и далёком кортике. И где-то там, в гуще проводов и ледяных кристаллов, теплилась любовь — то единственное чувство, которое, как оказалось, не подвластно ни времени, ни холоду, ни даже открытой дверце.

Глава вторая. В которой даются первые советы, а тайна холодильника подвергается серьёзной опасности

Следующее утро выдалось на редкость солнечным и звонким, словно сама природа решила наперекор всему показать, что жизнь продолжается, что осень бывает золотой, а небо — пронзительно синим, и что даже в доме, где поселилась печаль, есть место новому свету. Тимофей проснулся не от будильника и не от маминого голоса, а от тёплого луча, который пробрался сквозь неплотно задёрнутые шторы и уселся прямо ему на лицо, щекоча веки и нос. Первая мысль, которая пришла в его ещё сонную голову, была не о школе, не о невыученных уроках и даже не о завтраке, а о холодильнике. О большом, белом, пузатом «Зиле», который стоял в кухне и гудел свою бесконечную ледяную песню.

Тимофей резко сел на кровати, отчего пружины старого дивана жалобно взвизгнули. Сердце ёкнуло. Вдруг это всё ему приснилось? Вдруг дедушка молчит, а холодильник — это просто холодильник? Вдруг вчерашнее чудо было лишь игрой воображения, вызванной тоской и запахом валерьянки? Он отбросил одеяло и, шлёпая босыми пятками по холодному крашеному полу, поспешил в кухню. Родители ещё спали — была суббота, и в доме стояла та особенная утренняя тишина, когда даже мухи жужжат как-то деликатнее, с оглядкой на спящих хозяев.

В кухне было светло и немного зябко. Солнце заливало подоконник с горшками герани, отчего листья казались нарисованными акварелью. Холодильник стоял на своём месте — могучий, невозмутимый, похожий на спящего белого медведя. Тимофей на цыпочках подошёл к нему и, стараясь дышать как можно тише, приложил ухо к прохладному эмалированному боку. Гудело. Ровно, глубоко, с лёгким пощёлкиванием — так дышит во сне старый человек, уставший за долгую жизнь.

— Деда... — еле слышно позвал Тимофей. — Ты тут?

Ответом ему была тишина, нарушаемая лишь мерным гудением. Тимофей почувствовал, как внутри начинает подниматься волна паники. Он уже хотел схватиться за ручку и рвануть дверь на себя, чтобы убедиться, но вдруг вспомнил вчерашнее предупреждение: «Каждый раз, когда ты открываешь дверь, я что-то забываю». Рука его замерла в воздухе, а потом медленно опустилась. Он не имел права открывать дверь просто так, из-за глупого страха. Нужно было придумать способ общаться, не тратя драгоценные крупицы дедушкиной памяти.

Он присел на корточки и упёрся лбом в дверцу холодильника, примерно в том месте, где по его расчётам находилось пусковое реле. Металл холодил кожу.

— Деда, — зашептал он снова, на этот раз громче и увереннее. — Доброе утро. Я пришёл. Просто так. Я не буду открывать дверь. Ты просто знай, что я здесь.

И вдруг из глубины, словно эхо из колодца, донёсся слабый, но отчётливый голос. Он был не такой, как вчера — он звучал тише, словно говоривший сильно устал или находился очень далеко, но интонация, эта родная ворчливая интонация, была на месте.

— И тебе не хворать, Тимоша... Слышу тебя. Плохо слышу, но слышу. Сквозь стенку-то сложнее, словно через ватное одеяло. Но за заботу спасибо. И за то, что дверь не открыл — отдельное спасибо. Бережёшь старика. Это правильно. Память, знаешь ли, штука такая... была у меня где-то мысль, что она самое ценное, да вот где она теперь... забыл.

Тимофей улыбнулся сквозь подступившие слёзы. Дедушка был в порядке. Ну, в том смысле, в каком может быть в порядке сознание, запертое в холодильном агрегате.

— Дед, а как же нам разговаривать? — спросил он, всё так же прижимаясь лбом к металлу. — Я же не могу всё время сидеть и слушать гул.

— А ты прислони стакан к стенке, — посоветовал голос. — Или пустую консервную банку. Резонанс будет лучше. Я, помню, в детстве так с соседским мальчишкой через стену телеграф устраивал... или это не я устраивал? Может, и не я. Путается всё. Ты главное помни: я есть. И буду. Пока электричество не вырубят. А теперь ступай, Тимоша, дай старику покоя. У меня тут цикл оттаивания по расписанию, надо силы беречь.

Тимофей кивнул, хотя дед и не мог этого видеть. Он отлепился от холодильника, чувствуя, как на лбу осталось прохладное влажное пятнышко. На душе было странно: и радостно от того, что дедушка с ним, и горько от того, что это общение такое хрупкое и требует таких ухищрений. Он налил себе кружку холодного молока из пакета (стараясь не открывать дверцу холодильника широко, а лишь чуть-чуть приоткрыв и действуя, как сапёр на минном поле), накрошил туда булку и сел за стол.