Чарлз Стросс – Меморандум Фуллера (страница 1)
Чарльз Стросс
Меморандум Фуллера
(Архивы Прачечной — 3)
∗ ∗ ∗
*МЫ СКУЧАЕМ ПО ВАМ, РЕБЯТА. *
∗ ∗ ∗
БЛАГОДАРНОСТИ
Писатели стоят на плечах других. В особенности я хочу выделить трех авторов, без чьих трудов эта книга не была бы такой, какая она есть: Фердинанда Оссендовского — за его мемуары о событиях Гражданской войны в России; Джеймса Палмера — за его портрет Кровавого Белого Барона; и Энтони Прайса, который дал этой книге скелет.
Пролог. ТЕРЯЯ РЕЛИГИЮ
МОЖЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ ТОЛЬКО ОДНА ИСТИННАЯ РЕЛИГИЯ. КАК ДУМАЕШЬ, Тебе повезло, верующий?
Как и большинство обычных британцев, я когда-то был добропорядочным атеистом старой закалки, свято убежденным, что все эти люди, верящие в ангелов и демонов, сверхъестественные явления и демиургов, в заклинателей змей и говорение на языках, и в то, что миру всего несколько тысяч лет, — просто суеверные идиоты. Это убеждение подкреплялось каждой новой безумной сводкой с Ближнего Востока, каждым нелепым молитвенным завтраком в Белом доме по телевизору. Но потом меня завербовали в Прачечную, и я узнал правду. Лучше бы я оставался атеистом. В этом куда больше комфорта и определённости, чем в Единственной Истинной Религии.
Правда не заставит твоего Младенца Иисуса плакать, потому что, как ни прискорбно, никакого Сына Божьего не существует. Моисей, может, и получил свои скрижали перед завтраком, но дома никого не было, чтобы слушать молитвы жертв Холокоста. Стражи Каабы устроили лучший туристический бизнес на планете, Далай-лама — вовсе не чье-то там перерождение, Зевс ушел на обед, а про неоязычников я вам и
Однако же,
Я верующий. И, как я уже сказал, лучше бы я оставался атеистом. Вера в то, что я родился в жестокой, равнодушной вселенной, где мое существование — случайный бросок костей, и мне суждено умереть, сгнить и исчезнуть навсегда, была бесконечно утешительнее правды.
Потому что правда в том, что мой Бог возвращается.
Когда он явится, я буду ждать его с дробовиком.
И последний патрон я приберегу для себя.
ГОДА ДВА НАЗАД ЭНГЛТОН ПРЕДЛОЖИЛ МНЕ НАЧАТЬ ПИСАТЬ МЕМУАРЫ. Тогда это показалось мне полной дичью — чтобы тридцатилетний офицер оккультной разведки тратил служебное время на автобиографию? — но он-то знал, что делает. «Боб, — сказал он своим обычным пугающе-добродушным тоном, голосом, похожим на шуршание сухих листов пергамента, — нравится тебе это или нет, но в твоей толстой маленькой черепушке хранятся ценные институциональные знания, накопленные за годы службы Его Величества Правительству. Если не начнешь сейчас, можешь никогда и не наверстать. А если не наверстаешь, часть институциональной памяти Прачечной может исчезнуть навсегда». Он издал тот свой странный смешок, будто сожалея, что пришлось признать хоть какую-то ценность в моем жалком вкладе. «Ты можешь погибнуть на следующем же выезде, или тебя перевербует враг. И тогда коту под хвост полетят почти десять лет работы».
Затем он ткнул меня носом в устав, где черным по белому было написано, что все сотрудники выше ранга ОСО2 обязаны либо вести секретный дневник, либо периодически обновлять мемуары. Хранятся они под замком, автоматически засекречиваются по всем уровням допуска, действовавшим на описываемый период, и вскрываются только в случае смерти автора, его увольнения или постоянной потери трудоспособности при исполнении.
Знаете что? Я
Это история о том, как я потерял атеизм и почему хочу обрести его вновь. Это история о людях, погибших в чужой пустыне под жутким сиянием мертвого солнца, о потерянной любви и об ужасе, от которого я просыпаюсь в холодном поту примерно раз в неделю, вцепившись судорогой в простыни и слюной, текущей по подбородку. Это причина, по которой мы с Мо сейчас не живем вместе, почему моя правая рука толком не работает, и почему я горбачусь допоздна, пытаясь завалить работой дымящиеся обломки собственной жизни.
Это история о том, что случилось с Меморандумом Фуллера, и о начале конца света.
Вы уверены, что хотите продолжать?
1. ПОЙТИ ПОСМОТРЕТЬ НА СЛОНА
Лето в Англии
ЭТИ СЛОВА ДОЛЖНЫ ВЫЗЫВАТЬ В ВООБРАЖЕНИИ ИДИЛЛИЧЕСКИЕ солнечные деньки; запах свежескошенного сена, старушек на велосипедах, катящих мимо деревенской лужайки к церковной распродаже, чаепитие у викария, хруст быстро пущенного крикетного мяча, ломающего череп бэтсмену, и так далее.
Реальность, конечно, совсем иная.
Ранний летний день, июнь. Я трясусь в переполненном вагоне пригородной электрички с компанией уставших коммивояжеров, возвращающихся в свои спальные районы, и парочкой разъяренных ос, пытающихся просверлить дыру в закаленном стекле. Кондиционер с хомячьим приводом хрипит на грани нервного срыва, на улице плюс двадцать восемь и девяносто процентов влажности, а придурок сзади врубил что-то очень громкое в свои писклявые наушники.
Я уже начинаю жалеть, что выложил пятьдесят фунтов за билет на эту электричку, хоть расходы и компенсируют. Но выбора особо не вижу. Мне нужно добраться из Лондона на авиабазу Косфорд, сразу за Вулверхэмптоном; машины у меня нет, а Прачечная, ясное дело, не будет нанимать для меня вертолет ради несрочной работы. На такси всю дорогу они мне тоже не оплатят. Так что выбор у меня простой: поезд или автобус. По крайней мере, на поезде я избегу трассы М6…
И ещё у меня есть сидячее место с откидным столиком. Я перечитываю инструкции, пока поезд, вздрагивая и подпрыгивая, тащится через выжженную солнцем сельскую местность. Задание невысокого приоритета: расследовать сообщения о жутковатых проявлениях беспокоящего характера, исходящих от одного из фюзеляжей, хранящихся в пристройке ангара Музея Королевских ВВС. В музее полно исторических боевых птиц. Насильственная смерть — вещь для этих мест привычная, и пара-тройка призраков (эхо в информационной подложке реальности) никого бы не удивила. Моя работа — развеять досаждающие проявления, успокоить местных, закрыть дело и так далее. Настолько рутинно и предсказуемо, что обычно я бы послал офисного мальчика на побегушках, но сегодня утром Энглтон по какой-то причине вызвал меня к себе. «Боб, я бы хотел, чтобы ты сам этим занялся, — сказал он, протягивая мне папку. — Проветришься заодно».
«Но у меня запарка!» — запротестовал я, довольно вяло: духота действовала на нервы, да и вообще я не мастер перечить Энглтону. «Мне еще нужно ответить на запрос предложений по структурированной кабельной системе для новой пристройки к подвалу в Блоке D» (не называйте это склепом,
«Ерунда! — отрезал Энглтон. — Бумаги можешь взять с собой. Я хочу, чтобы съездил именно
В его глазах вспыхнул предостерегающий огонек; я такое уже видел. «Ага, щас! — ответил я. — Не так быстро!» Я приподнял бровь в ожидании взрыва.
Энглтон старой школы — настолько старой, что я почти уверен, что видел его физиономию на групповом фото времен войны, когда Прачечная была еще малоизвестным отделом УСО, Управления специальных операций, и занималась оккультной разведкой и контрдемонологией. С тех пор, шестьдесят пять лет назад, он не постарел ни на день — обмотай его бинтами, и он мог бы сыграть в ремейке «Мумии». Ледяные голубые глаза с чуть желтоватыми склерами, кожа, как пергамент, слишком долго пролежавший в пустынном буране, сухая, как кость, и вдвое холоднее льда. А уж смех его я бы предпочел никогда больше не слышать. Но я отвлекся. Суть в том, что у Энглтона, несмотря на (или в дополнение к) статусу почетного офисного монстра, есть чувство юмора. Соотносится оно с весельем примерно так же, как его трупоподобная внешность — с Пэрис Хилтон. Но оно есть. (Сердце у него как у юного мальчика: хранится в раке под гробом, в котором он спит.) И тогда я подумал, что он просто подводит меня к шутке.
Но нет. Он медленно покачал головой. «Не в этот раз, Боб». Огонек в глазах погас, сменившись мертвенно-холодной серьезностью: «Пока будешь там заниматься делом, хочу, чтобы ты взглянул на один из других музейных экспонатов — тот, что не в публичной экспозиции. Объясню позже, когда вернешься. Возьми удостоверение. Когда закончишь с заданием по наряду, скажи уорент-офицеру Гастингсу, что я прислал тебя взглянуть на белого слона в Ангаре 12B».