Чарльз Мартин – Я спасу тебя от бури (страница 66)

Я попробовал засмеяться.

– Похоже, тебя опередили.

Она снова поцеловала меня. Ее поцелуй был влажным и нежным. Соленые слезы. Помню, как я посмотрел на свою грудь и увидел красную жидкость, толчками вытекавшую наружу. Я подумал, что это нехорошо. Потом я увидел, как кровь смешивается с водой и уплывает вниз по реке. На следующей неделе или через месяц я буду в Мексиканском заливе. По какой-то необъяснимой причине мне это понравилось.

Начиная отсюда, моя перспектива изменилась. Я смотрел на себя не своими глазами, но сверху. Сэм шлепала меня по щекам. Она по-прежнему что-то кричала, но я ее не слышал. Я вообще ничего не слышал.

Помню, как я думал, что буду тосковать по ней. Сейчас я предпочел бы плавать при свете луны. Потом я посмотрел вверх и понял, что мы так и не видели луну. Наступила темнота, в которой дул легкий ветерок. Сон тяжело навалился на меня, и я больше не мог противиться ему. Я не помню, как меня подняли и унесли, не помню ощущения полета, репортеров, камер и осветительных ламп. Кто-то держал меня за руку, и я помню, что это было знакомое чувство. Не помню, как врач «Скорой помощи» спросил, нет ли у меня аллергии на что-нибудь, но помню, что ответил: «Пули». Не помню, как игла капельницы воткнулась мне в руку, но помню, как он стоял надо мной и сжимал мешок с раствором обеими руками, накачивая жидкость. Не помню, как заряжали плоские электроды, но помню, как лязгнул зубами от удара током. Не помню массаж сердца, но помню, как видел татуировку с Дональдом Даком на бицепсе у фельдшера и задавался вопросом: зовут ли его Дональдом? Зачем еще нужна такая татуировка?

Я не запомнил яркий свет в операционной, гомонящих людей, очередной массаж сердца и электрические разряды. У меня сохранилось смутное воспоминание о том, как врач отступил назад в заляпанном кровью халате и записал время. Еще о том, как я потерял чувствительность конечностей и испытал металлический привкус во рту.

Последним, что я могу вспомнить, были две вещи. Во-первых, мою голубую футболку с Суперменом, валявшуюся на полу. Кто-то разрезал ее посередине, прямо через букву «S». Это было очень плохо, хотя заключенные оставили в ней несколько дырок. Во-вторых, мои сапоги. Какой-то идиот срезал их с моих ног, и они бесформенной кучей лежали на полу. Это было прискорбное зрелище. Даже Дампс не смог бы воскресить их. Я надеялся, что меня не похоронят в этих сапогах. Что там насчет врачей «Скорой помощи» и моих прежних сапог? Похоже, я уже бывал здесь раньше.

Я часто слышал об умирающих людях, которые видели яркий свет. Со мной было по-другому.

Я видел мою жизнь. Короткими вспышками. Как в трехмерном кино, но без экрана. Энди. Броди. Мой отец. Черные короткошерстные. Кинч. Я сам принимал участие во многих сценах. И многие сцены с моим участием включали какое-нибудь оружие. Пистолеты. Полуавтоматические винтовки. Дробовики. Тем не менее я лежал на столе в операционной и умирал. Какая ирония.

Потом случилась самая странная вещь. Вошла маленькая девочка.

Глава 45

Дорогой Бог,

врачи восемь часов оперировали Ковбоя. Нам сказали, что он потерял бóльшую часть крови. Они попросили людей приходить и сдавать кровь, даже передали сообщение по местному радио. Я попыталась сдать свою, но мне отказали; они объяснили, что у меня неправильная группа. Как и у мамы. Зато у мистера Дампса правильная группа, и он сдал двойную порцию.

Я встретилась с женой Ковбоя. Ее зовут мисс Энди. Она много плакала, но она настоящая красавица. Я спросила, хочет ли она кофе, но она покачала головой. Потом кивнула. Я дала ей чашку, но у нее так дрожали руки, что ей пришлось держать кофе обеими руками. Потом она поцеловала меня в щеку. Ее лицо было мокрым. Теперь Броди сидит рядом с ней и держит ее за руку. У него очень красное лицо, а глаза налились кровью.

Здесь есть несколько других техасских рейнджеров. Многие из них сегодня были у тюрьмы. Они собрались в круг и ждут. Может быть, они тоже обращаются к тебе.

Мне очень тревожно, и маме тоже. У меня такой плохой почерк, потому что дрожат руки.

Нам здесь очень плохо, но не так плохо, как Ковбою. Вслух говорят, что он боец, но вокруг все о чем-то перешептываются, и я не могу разобрать слов.

Я уверена, что ты все слышишь. А если так, то ты должен прислушаться.

Глава 46

Дорогой Бог,

ты слушаешь? Если нет, то я больше никогда не буду разговаривать с тобой.

Глава 47

Дорогой Бог,

в дальнем конце коридора кричат люди. Только что вышел врач и покачал головой. Мама лежит на полу. Дампс плачет, и Броди тоже. Энди выкрикивает твое имя.

Я вижу страдание повсюду вокруг меня.

Почему ты не слушаешь? Почему ты ничего не делаешь?

Я кое-что хочу сказать тебе, но ты должен быть там вместе с Ковбоем, если хочешь услышать это. Иначе это будет мое последнее письмо к тебе. Тебе решать, как ты поступишь. Но если ты хочешь, чтобы я продолжала разговаривать с тобой, то мне нужно, чтобы ты был там прямо сейчас. Это моя сделка с тобой. Я собираюсь туда, и тебе лучше быть там. Бог? Ты слышишь меня? Я могу забыть, что сделал Билли, но этого я никогда не забуду.

Это только между мной и тобой.

Глава 48

Огни угасали. Перед тем как выключился свет, я увидел, как маленькая девочка – та, которую я знал или должен был знать, – подошла ко мне и к заляпанному столу, где я лежал. Она держала в руке что-то похожее на блокнот. Ее глаза были широко распахнуты, но она не боялась и не дрожала. Я помню, как кто-то заорал и потянул ее назад, но она вырвалась и вернулась ко мне. Она стояла там, испытующе глядя на меня. Секунду спустя она подняла руку и положила ладонь мне на лоб, словно проверяла температуру. Потом приблизилась, прижалась губами к моему уху и стала что-то шептать. Я не слышал, что она говорит, потому что мой слух отключился, или я отключился от слуха. Так или иначе, я правда почти ничего не слышал, – по крайней мере того, что говорят люди по эту сторону могилы. Только тихий шелест, похожий на журчание. Она стояла там примерно минуту, обняв мою голову и шепча мне в ухо. Разговаривала с человеком, который раньше был мною. Я наблюдал за происходящим откуда-то сверху. С учетом перспективы, я был вполне уверен, что меня больше там не было.

Я смотрел на свои руки. Или видел их – тут я не уверен. Я не мог приподнять голову, потому что смотрел на себя сверху вниз, и я не мог двигаться. Так или иначе, в поле зрения появились мои руки. Они были окровавлены и порезаны осколками стекла и деревянными щепками. Я не мог пошевелить пальцами. Это не имело значения, они все равно ничего не чувствовали. Помню, как я задавался вопросом: сколько тысяч пуль они выпустили? Десятки тысяч. Каждый выстрел был прицельным и намеренным. Потом я подумал об Энди. О том, как я раньше любил эту женщину. О том, как хотел отдать ей себя целиком, но отдал только половину. Потом что-то оторвало нас друг от друга. Что-то невидимое. Я сожалел об этом.

В тот момент, когда она передала мне новорожденного Броди, я по какой-то неведомой причине отрезал половину своего сердца и стал жить с одной половиной. С суровой и твердой рейнджерской половиной. Почему? Потому что так было проще. Теперь, когда эта половина умирала, другая половина воспрянула к жизни. Та половина, в которой так долго нуждалась Энди. Которая знала, что такое любовь, и умела дарить ее, – не важно, какой ценой.

Пожалуй, я никогда еще не чувствовал себя таким живым. Тем не менее, судя по некоторым показателям, я был уже мертв. Ровная голубая линия и однотонный сигнал надо мной свидетельствовали об этом.

Я так упорно тренировался. Я посвятил свою жизнь изучению оружия и мастерству владения им. Всегда был готов прийти на помощь. Готов умереть, чтобы жили другие. Теперь, когда я лежал здесь, продырявленный пулями, и жизнь вытекала из меня, было ясно, что дело обернулось не так, как я надеялся. Это жестокий мир. Да, это несправедливо, но такова цена, которую мы платим. Я знал все это. Но, с другой стороны, как еще жить? Как на самом деле можно жить по ту сторону от спасения?

Жизнь казалась такой хорошей в те несколько секунд, которые мне оставалось прожить.

Когда девочка закончила, она поцеловала меня в голову и закрыла глаза. Моя кровь размазалась на ее щеке. Не могу передать вам, что она сказала. Не имею понятия. Этого не сохранилось у меня внутри. Только я знаю, что в ее словах было нечто особенное, зацепившее меня, словно крючком. Оно сдернуло меня из-под потолка и запихнуло обратно в мое тело. Это было как спуск на «русских горках». Весь ток, который разряжался в электродах, был жалкой свечой по сравнению с мощью тех слов, которые она прошептала мне в ухо.

Если раньше я смотрел на себя сверху вниз, то теперь видел все собственными глазами. Черно-белый экран мигал и вспыхивал. Серая пелена исчезла, и проступили цвета. Масло смешивалось с водой.

Это я запомнил.

Глава 49

Дорогой Бог,

спасибо тебе. Большое спасибо.

Глава 50

Остальное было немного расплывчатым, и вам придется простить меня, если я что-то неправильно понял. Тут приходит на ум слово «истерика»: люди кричали, некоторые смеялись, а другие плакали. Это звучало так, словно кто-то колотил по кастрюлям, или… в общем, шум был очень громким. Даже в моем контуженном ухе.