Чарльз Мартин – Я спасу тебя от бури (страница 67)

Мне хотелось сказать им, чтобы они успокоились и перестали голосить, но мои голосовые связки плохо работали. Как и глаза. Я старался вовсю, но не мог заставить их раскрыться. Потом та маленькая девочка поцеловала мое окровавленное лицо, и глаза распахнулись сами собой.

– Тайлер! Тайлер! – вопил врач. – Ты с нами? Моргни, если ты слышишь меня!

Я сдвинул кислородную маску и прошептал:

– Я сделаю что угодно, если прекратят орать мне в лицо.

Помню раскаты смеха и обнимающихся людей. Пролитые и утертые слезы. Но самым странным было ощущение внутри меня. Мое сердце билось, обе его половины. Возможно, это покажется вам невеликим делом, но если вы так долго жили с половиной сердца, то когда кран открывается в полную силу… в общем, сами когда-нибудь попробуйте.

Прошло время. Не знаю, сколько. Час или день. Может быть, два дня, не могу сказать. Когда я снова открыл глаза, то находился в просторной комнате. Повсюду стояли цветы и перешептывались люди. Надо мной стоял мужчина в белом халате и улыбался. Он протянул руку и положил мне на ладонь два маленьких предмета в форме фасолинок.

– Мы извлекли это из твоей ноги, – сказал он. – Одна новая, одна старая. Я подумал, тебе захочется сохранить их на память.

Я сжал руку в кулак, закрыл глаза и попробовал вспомнить. Как я попал сюда. Последнее, что я помнил, – это пребывание в каком-то месте с белыми огнями, звуками и зрелищами, которые я никогда раньше не видел и не слышал, и… я не могу описать это словами. Просто не знаю, как это сделать. Я только знаю, что был там и кто-то шептал мне в ухо, а теперь я здесь и гадаю, каким образом я вернулся обратно.

Кто-то поднял изголовье моей постели с помощью электропривода. То есть усадил меня. Я посмотрел в угол и увидел ту маленькую девочку с блокнотом в руках. Это она шептала мне в ухо. Хоуп, вот как ее зовут. Хоуп. Думаю, это хорошее имя для девочки. Тот, кто дал ей такое имя, точно знал, что он делает[56].

Она подошла ко мне. Я повернул голову налево. По правде говоря, я очень устал. Любое движение изнуряло меня. Я раскрыл руку, и она вложила свою ладошку в мою ладонь. Она была маленькой, теплой и нежной.

Думаю, некоторые люди вбирают в себя боль, которую они знали всю свою жизнь, и складывают ее внутри, где она воспаляется и истекает гноем. Этакая гангрена души. Болячка, в которую они превращаются. Вы даже можете чувствовать запах. Но есть и другие люди, которые не сделали ничего или почти ничего плохого. Когда-то их называли невинными. И над ними учиняли великое злодейство – возможно, большее, чем мы можем представить. Но по какой-то причине они не стали копить в себе боль, которую им причинили. Они не держались за эту боль, а отпускали ее, чтобы она не извратила их сущность. Она поднимается над ними, как туман, а потом испаряется, потому что ей некуда больше деться. А из того места где-то внутри их приходит нечто иное, что они предлагают взамен. Я не знаю, что та девочка шептала мне в ухо. Даже не уверен, что я слышал ее. Но я могу сказать, что когда она это сделала, то во вселенной появилась трещина, и зло, которое так усердно пыталось вытолкнуть меня наружу, уступило чему-то еще, что вытянуло меня обратно. Это было как перетягивание каната, и зло проиграло.

Хорошее ощущение.

– Подойди сюда, – прошептал я. Она наклонилась. – Ближе. – Она приставила ухо к моим губам. – Спасибо тебе.

Она удивленно взглянула на меня.

– За что?

Я улыбнулся.

– За то, что пришла… – Я сглотнул. Она поднесла лед к моим губам, и я облизал кубики. – За то, что спасла меня.

Я поднял здоровую руку – по крайней мере, ту руку, которую недавно не прострелили, – прижал к губам ее щеку и поцеловал. Она кивнула, сжала мою ладонь и попятилась.

Капитан Пэкер вкатился на кресле-коляске, стукнувшись о дверной косяк. Рассерженная медсестра вбежала следом за ним. Его сапоги поднимались под больничным халатом. Он подкатился к моей кровати, протянул руку, приколол мою рейнджерскую звезду к подушке и откинулся назад, тяжело дыша. Он был бледен и тоже потерял много крови.

– Ты кое-что уронил, – сказал он. – Я подумал, тебе захочется вернуть это. – Он попытался рассмеяться. – Она немного обгорела и погнулась, но… она по-прежнему значит то, что значит.

Я кивнул.

– Да, сэр.

Когда я снова очнулся, было темно. Я видел крошечные голубые и красные огоньки и цифры, судя по всему, оценивавшие параметры моей жизнедеятельности. Полоска флуоресцентного света выбивалась из-под двери уборной. Из включенного крана текла вода. Кто-то полоскал тряпку или полотенце. Простыни с моей кровати были сняты, и моя кожа была влажной и холодной. Одна половина тела на ощупь была чистой, а другая липкой. В воздухе витали запахи мыла и дезодоранта. «Господи, – подумал я. – Значит, я снова умираю, и меня готовят к погребению».

Из уборной вышла медсестра с ведерком и тряпкой. Она разместила их рядом со мной и аккуратно обтерла мою ногу, потом пах, живот и подмышки. Появилась другая женщина, тоже медсестра, судя по униформе. Она помогала перемещать меня. Кто-то вынул катетер из моей руки.

– Пожалуйста, не вытаскивайте эту штуку, – проворчал я.

Надо мной послышался тихий смех. Я открыл глаза и увидел улыбающуюся медсестру.

– Не беспокойтесь, – сказала она.

Мое зрение сфокусировалось, и я увидел, что женщиной, которая обтирала меня и смывала остатки крови, была Сэм. Я покачал головой, и она наклонилась ко мне.

– Ты в порядке?

Я кивнул:

– Да, только я по-другому представлял наше свидание.

Она улыбнулась:

– Я тоже.

– Кто-нибудь из вас может побрить мужчину? – прошептал я. Они покачали головами. – Когда сможете, пожалуйста, позвоните Джорджии и попросите ее приехать и побрить меня. Буду очень благодарен. Эта щетина жутко чешется.

Открыв глаза на следующее утро, я увидел солнечный свет. Броди сидел на стуле, поджав ноги под себя, и смотрел на меня. Я кивнул ему и спросил хриплым шепотом:

– Как ты, сынок?

Он выпрямил ноги и встал.

– Я тут кое-что нарисовал. – Он передал мне примитивный рисунок, изображавший человека на лошади, пасущего коров. На груди у него была начертана буква S. – Подумал, что тебе понравится.

Он погладил мою руку.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как будто я долго скакал и свалился в реку.

Ему это понравилось.

– Мы все боялись за тебя.

Я с трудом сглотнул. У меня болело горло, словно его прочищали посудным ершиком.

– И ты?

– Да, сэр.

– Бояться – это нормально. Это значит, что ты знаешь, что может случиться. – Он смотрел на меня, ожидая продолжения. – Я тут подумал…

– Что, сэр?

От лекарств у меня шумело в голове и звенело в ушах.

– Как бы ты отнесся… Конечно, решать тебе, но мне понадобится партнер, и… как бы ты отнесся к совместном бизнесу по разведению скота?

Он улыбнулся.

– Мне бы это понравилось.

– Мы всё разделим поровну. Пятьдесят на пятьдесят. Постараемся заработать достаточно денег, чтобы отправить тебя в колледж.

Он кивнул и улыбнулся еще шире. Я напустил на себя серьезный вид, насколько это было возможно.

– Но есть одна проблема.

– Какая, сэр?

– Не бывает ковбоев, которые занимаются разведением скота без лошадей. Поэтому, как только я выйду отсюда, мы получим ссуду в банке, а потом отправимся за покупками. Найдем тебе лошадь.

Он выпятил грудь на три дюйма.

– Да, сэр!

Никогда в жизни у меня не было столько цветов. Я вынул поздравительные открытки из нескольких букетов и дал поручение Броди. Он отнес цветы в палаты, где спали пациенты. Медсестры стали называть его Цветочной феей, и это ему тоже понравилось. Моя комната превратилась в проходной двор – по крайней мере, ее внешняя часть. Репортеры, операторы, всевозможные политики и даже губернатор. Мне сказали, что штурм административного здания на автомобиле и кровавый бой внутри был самым отчаянным поступком, о котором им приходилось слышать, но я сделал все правильно. Я ответил, что капитан сделал бы для меня то же самое. Он рассмеялся, покачал головой и сказал:

– Зная то, что мне известно сейчас, я не слишком уверен в этом.

Я лежал в постели около недели, испражняясь в белое ведерко, подставленное внизу. Наконец я так устал от этого, что сел на краю кровати, оперся на костыли и встал. Сэм сидела на стуле и читала, и это было хорошо, потому что когда я встал, то мир перевернулся вверх тормашками, и я едва не расквасил лицо об пол.

– Лучше не пытайся вставать, – сказала она, когда подхватила меня.

Я кивнул и провалялся в постели еще три дня, размышляя над ее словами. Как выяснилось впоследствии, мой организм боролся с сильной инфекцией. Похоже, такое случается, если просверлить в человеке достаточно дырок, вылить из него полведра крови и практически убить его. Они накачали меня термоядерными антибиотиками и велели держаться.

Регулярно приходила Джорджия, которая кормила нас последними слухами и устроила мне самое чистое бритье, которое я когда-либо имел. Я посоветовал ей предлагать эту услугу в ее салоне. Мужчины будут выстраиваться в очередь у двери. Она покачала головой и отрезала: