Чарльз Мартин – Я спасу тебя от бури (страница 57)

– Что ты хочешь этим сказать?

– Способный человек с хорошим оружием может изменить ход истории в лучшую сторону.

– Значит, ты действительно поднялся сюда, чтобы застрелить его?

Я открыл затвор и показал ей зарядную камеру и магазин.

– Где же пули? – спросила она.

– Их там нет.

– Не понимаю. Ты пытаешься застрелить человека из винтовки, которая даже не заряжена?

– Иногда все становится туманным. Если посмотреть на вещи через оптический прицел, многое начинает проясняться. Это все равно, что снять шоры.

– Ты боишься его?

– Не знаю, боялся ли я кого-нибудь в последнее время, но я озабочен тем, что он будет делать, когда окажется на свободе.

– Например?

– Я посадил в эту тюрьму множество преступников. Все они этого заслуживали, но не все они – плохие люди. Некоторые просто сделали дурной выбор. Теперь они расплачиваются за это. Кое-кто из них время от времени делится со мной разными сведениями. Они рассказывают, что он говорит обо мне и о членах моей семьи.

– Как давно ты приходишь сюда?

– Последние два года.

– И каждый раз делаешь это?

– Да.

Я достал из кармана патрон «винчестер» калибра.308 и повернул его к свету.

– Он подходит для этой винтовки? – спросила Сэм.

– Веретенообразная пуля с выемкой в головной части. Вес сто семьдесят пять граммов, скорость на вылете две тысячи шестьсот двадцать футов в секунду. Время полета на такой дистанции – примерно одна целая, три десятых секунды. И да, он идеально подходит для этой винтовки.

Мы долго сидели рядом: целый час или еще больше. Вокруг нас порхали голуби. Она не приставала ко мне с расспросами и просто находилась рядом, а мне это было нужно. Наконец я заговорил:

– Люди убивают друг друга с тех пор, как Каин то ли прирезал Авеля, то ли пришиб его. Не знаю, как он это сделал, но главное, что сделал. Мне это всегда казалось странным… идея о том, что один член семьи вычеркивает из жизни другого. Люди обвиняли меня в максимализме. Говорили, что я ношу слишком много оружия. Слишком серьезно отношусь к своей звезде. – Я сплюнул. – Мне наплевать, что они могут подумать. Зло так же реально, как эта колокольня. И нравится нам это, или нет, но все мы сражаемся за свою жизнь. Зло хочет оторвать нам голову, насадить ее на кол перед нашей парадной дверью, а потом сложить трупы в поленницу и усесться сверху. Люди, которые считают по-другому, не родились евреями в Германии тысяча девятьсот тридцатых годов. Никогда не видели полей смерти в Камбодже. Никогда не проходили по коридорам школы «Колумбайн»[51] или Виргинского технологического колледжа[52]. Мне приходилось это делать. Я летал туда и бывал там, потому что хотел почувствовать вкус истории. И я усвоил, что зло – это хамелеон. – Я посмотрел на нее. – Хочешь знать, как выглядит зло? Хочешь увидеть его лицо? Можешь посмотреть. Здесь не найти лучшего примера, чем Хосе Жуан. Его прозвали «Мачете». – Я прислонился к стене и покачал головой. – Некоторые говорят, что мир изменился. Что эти плохие люди тоже могут измениться. Я уже слышал это раньше – в основном от их адвокатов, выступавших перед судом присяжных. Они утверждают, что их клиент – совсем не такой человек, каким его представляет сторона обвинения. Я слышал, как сам Хосе Жуан рассказывал об этом присяжным на суде. Меня вызвали как свидетеля обвинения, и я посмотрел на него и сказал: «Хосе Жуан, такие речи могут произвести впечатление на присяжных, но они не произведут впечатления на четырех женщин, которых ты убил. Особенно на ту, у которой ты ножом вырезал ребенка из чрева». – Я немного помолчал. – Они вычеркнули это из стенограммы, но правду так просто не вычеркнешь. Он хотел получить свои наркотики, а они находились в пластиковых пакетиках у нее в животе.

Я обращался не только к Сэм, но и к себе.

– Ты когда-нибудь видела телефильмы о миграции диких животных? Замечала тех, кто околачивается возле отстающих и выслеживает наиболее слабых? Львы вовсе не глупы. Это мы с тобой и многие другие – наивные и доверчивые люди, которые занимаются своими делами и стараются пережить очередной день, плетемся в конце стада. – Я кивнул. – Отец был прав: зло – это лев рыкающий, готовый пожрать слабых.

Я показал ей винтовочный патрон.

– Убивать людей совсем не так трудно. Вставь пулю в нужное место, и она проделает остальную работу. Он находится в восьмистах тридцати восьми ярдах от нас. В детстве я расстреливал тушканчиков с шестисот ярдов. Его голова в четыре раза больше тушканчика. Ты можешь сказать: «Но если ты выстрелишь в него, то будешь не лучше, чем он. Этот значок не делает тебя вершителем судеб». В принципе, я согласен, но нам всем будет лучше, если земля избавится от этого негодяя. Другие могут сказать: «Ну… он просто заблуждался. Слишком много наркотиков, дурное воспитание. Слишком много времени, проведенного в тюрьме, где он усвоил преступный образ мыслей». Возможно, это правда, но служит ли это оправданием для него?

Я втянул воздух сквозь зубы. Во мне разгорался гнев.

– Мне нравится быть рейнджером. Это лучшая работа, какую я мог выбрать для себя. Но проблема в том, что мы постоянно реагируем на зло, которое уже случилось либо происходит в данный момент. Очень редко нам удается нанести опережающий удар. Мне не важно, насколько ты религиозна и какова мера твоего милосердия, но этот человек должен умереть, потому что он начнет творить зло, как только выйдет из тюрьмы. Ты можешь сказать, что это бессердечно. Может быть. Я готов признать, что двадцать лет такой работы могут ожесточить человека. Но как быть с борьбой за свою жизнь? Когда ты отвечаешь злу ударом на удар, это не делает тебя дурным человеком. Ты можешь сражаться и быть на стороне добра. Одно не исключает другое.

Я слишком много говорил и понимал это. Возможно, я немного испугал ее, но, честно говоря, мне хотелось, чтобы она услышала мои настоящие мысли. Те, которыми я делюсь далеко не со всеми, потому что это тяжело.

– Женщинам нравится одна красивая сказка. Сказка о рыцаре, который с боем прорывается в замок, убивает стражников и увозит деву на белом коне. Но как насчет продолжения? Как насчет следующих пяти лет, проведенных в дороге? Рыцарь рожден для битвы и обучен сражаться. Это его жизнь. Люди умирают от его руки. Это кровавая работа, и его доспехи редко сияют. На них запеклась кровь и кишки его противников. Он покрыт шрамами, но каждый вечер снова точит свой меч, потому что на следующее утро его жизнь может зависеть от того, сможет ли его оружие его защитить.

Я прислонился к кирпичной стене.

– Дело в том… Если он был рожден, чтобы стать рыцарем, то как ему жить в своем замке с прекрасной девой после ее спасения? Как ему жить в любовном гнездышке, когда вокруг идет ужасная война? – Я немного помедлил. – Каждый раз, когда он покидает надежные стены замка, то вступает в бой. Если он не будет этого делать, то его разобьют, его жену изнасилуют и замучают у него на глазах, а его голову отрубят и насадят на кол за городской стеной в назидание будущим рыцарям в сияющих доспехах. – Я протер глаза. – Мы живем в мире по ту сторону спасения. Мы живем за пределами волшебной сказки, и все оказывается не таким, как мы думали.

По ее лицу текли слезы.

– Можно мне сохранить пулю?

Я протянул ей патрон, который она убрала в карман джинсов. Тогда я достал новый патрон, а когда она потянулась к нему, то сказал:

– У меня есть еще.

– Сколько?

– Больше, чем у тебя карманов.

Она пожала плечами. Я снова посмотрел на тюрьму.

– Этот сукин… в общем, он заслужил мучительную смерть, но у меня дома есть сын, чей мир рушится вокруг него, и я никак не могут отстроить этот мир заново. Он еще ребенок, но жизнь проделала в нем слишком много дырок. Я пытаюсь закрыть и заклеить их, но его силы уходят быстрее, чем я успеваю их пополнить. – Я махнул рукой в сторону Хосе Жуана. – Если я проделаю дыру в этом человеке, то у меня не останется возможности помочь Броди.

Сэм провела ладонью по моей щеке. Ее шепот был очень тихим.

– Может быть, он не единственный, в ком остались дыры.

С крыши открывался вид на море шиферных крыш. Пейзаж за ними был усеян неподвижными буровыми вышками. Некоторые из них были желтыми, другие ржаво-бурыми или в черных потеках нефтяного шлама.

– Мои дырки уже давно затянулись.

Она свернулась в клубок рядом со мной. Я обнял ее и притянул к себе, так что ее плечо прикасалось к моему бицепсу. Компактная упаковка. Так мы просидели довольно долго, не говоря ни слова. Еще через час она легла рядом с винтовкой и посмотрела на ограду, где больше не было Хосе Жуана.

– Он ушел.

Я кивнул.

– Если бы ты застрелил его, это сошло бы тебе с рук?

– Полагаю, рано или поздно они бы догадались, кто это сделал.

– Но если бы ты застрелил его, то наш мир стал бы лучше?

– Думаю, да, но в тот момент, когда я это сделаю – при отсутствии приказа от моего командира, – то примерю на себя роль Бога.

Она улыбнулась.

– Если бы мог ненадолго примерить на себя эту роль, то что бы ты сделал?

– Я бы воскресил мистера Б., скормил ему мешок овса и извинился за то, что позволил ему умереть в прошлый раз. – Я выдержал паузу. – Я бы помешал Билли Симмонсу сделать то, что он сделал.

– Ничего для себя?

Я покачал головой.

– Мне ничего не нужно.

– Ты бы излечил свою жену от пристрастия к обезболивающим препаратам?