Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 26)

Мой грузовичок сделан так, чтобы простые парни вроде меня могли без проблем менять масло в двигателе через каждые несколько сотен миль. Машина Мэгги была спроектирована таким образом, что для замены масла мне приходилось нанимать за тридцатку профессионального автомеханика, и тот откручивал маслофильтр с помощью специального инструмента, который сам по себе стоил девяносто восемь долларов.

Мой «Шеви С-10» 1972 года выпуска – одна из лучших, как мне кажется, моделей концерна «Дженерал моторс». У него длинный, вместительный, частично ржавый кузов, прорванное в нескольких местах сиденье и мощный двигатель, который жрет масло, как я не знаю что. Выглядит мой «Шеви» достаточно подержанным, но только потому, что ему действительно очень много лет. Однако в этом нет большой беды. Если двигатель начинает «звенеть», я останавливаюсь на обочине и регулирую угол зажигания, а потом еду дальше. Иногда – особенно по утрам – мне требуется несколько минут, чтобы просто завестись, но я не возражаю. Что тут такого особенного?.. Я нажимаю стартер, чуть-чуть прибавляю газ – и двигатель, кашляя, плюясь и рыча, оживает, по крайней мере еще на день.

Когда-нибудь на спидометре будет и двести тысяч миль. Думаю, это предельный срок. Не будет больше ни чихания, ни кашля, ни дымного шлейфа из выхлопной трубы. Тогда я просто поставлю рычаг скоростей на нейтраль и буду двигаться дальше накатом, насколько хватит инерции разгона. Впрочем, это уже не про автомобиль, а про меня…

Конечно, мне не раз приходила в голову мысль о капитальном ремонте. Сменить салон, покрасить кузов, перебрать двигатель… Все это было вполне осуществимо, но каждый раз я думал: «Нет, черт возьми, не стану я этого делать! У моего грузовичка есть свой характер, и не мне его менять».

Откровенно говоря, если бы у Мэгги был выбор, она предпочла бы не ездить на моем грузовичке. И это еще мягко сказано. Да она просто смеется надо мной каждый раз, когда я поднимаюсь в кабину.

– Не могу поверить, что это твоя машина, Дилан Стайлз! – говорит она. – Ну и убожество! Когда ты куда-нибудь на ней едешь, ты похож на героя сериала «Сэнфорд и сын». Тебе бы еще погрузить в кузов какую-нибудь старую мебель, и ты сможешь снимать собственные комедии!

Я пытался объяснить ей, что Ред Фокс в сериале вообще-то ездил на «Форде», но Мэгги не желала ничего слушать. Она просто качала головой и говорила:

– Подумать только: я вышла замуж за человека, влюбленного в старый грузовик, который одного возраста со мной! Наверное, мне нужно быть довольной, ведь это не другая женщина, а просто куча ржавого железа, которая почему-то до сих пор ездит!

На самом деле я не то чтобы влюблен в «Шеви». Просто этот грузовик как нельзя лучше соответствует моему характеру и образу мышления. К примеру, я могу забросить в кузов какую-нибудь вещь и забыть о ней до тех пор, пока она мне не понадобится. Мне нравится, как скрежещет его стартер, как с лязгом захлопываются дверцы, как скрипит, открываясь, задний борт, как попердывает на холостом ходу углеволоконный глушитель. Мне нравятся дверные замки, которые надо закрывать вручную, нравится, что у руля есть свободный ход, нравится клаксон, потому что у него очень громкий звук. Мне даже нравится, как на неровной дороге мой грузовичок начинает побрякивать всеми своими железными внутренностями! «Шеви» доверяет мне самому считывать показания приборов (а это можно сказать не о каждой машине), и это мне тоже нравится, как нравится и то, что у крышки бензобака нет страховочной цепочки, благодаря чему она снимается полностью. И конечно, мне нравится, как «Шеви» слушается руля и нажатия на газ или тормоз.

Я слышал, что некоторые люди на полном серьезе наслаждаются так называемым «запахом нового автомобиля». Но мне нравится запах моего старого грузовичка – запах масла, пыли, пота, перегретых выхлопных газов, запах сена, свиного корма и… аромат цветов. Да-да, именно цветов! Оставьте на ночь окна в кабине открытыми – пусть она подышит, а утром сотрите с сидений прохладную росу, и вы обязательно его почувствуете. Говорят, автомобили пахнут бензином. Это не так. Автомобили, особенно старые, впитывают те запахи, которые их окружают.

В мае я стараюсь ставить мой грузовик как можно ближе к зацветающим гардениям Мэгги, так что их ветви лезут в открытые окна, а лепестки сыплются на сиденье и приборную доску. А утром, когда я сажусь в машину, в кабине пахнет Мэгги. Ну скажите честно, разве может «запах новой машины» сравниться с ароматом гардений моей жены?

Было около двух часов, когда я сел в кабину своего грузовичка, чувствуя, как от голода у меня подводит живот. Запустив двигатель, мы с Блу медленно выкатились с больничной стоянки на дорогу. Опустив стекло, я высунул наружу левую руку и подставил ладонь горячему ветру, который казался еще горячее после того, как пронесся над разогревшимся на солнце передним крылом. Свежая повязка, которую сделала мне Аманда, была толстой и довольно тугой, и я почувствовал, как рука под бинтами начинает пульсировать.

Почти милю я ехал вдоль припаркованных машин, прежде чем впереди показалась церковь. Обогнув последний поворот перед прямым участком, пересекавшим ведущую к моему дому грунтовку, я увидел и реку. Сбавив скорость, я проехал мимо церкви и сразу заметил длинную вереницу спускавшихся к воде людей: женщин в белых платьях и мужчин в шортах и футболках. На первый взгляд здесь было человек двести, а может быть, и больше. Я поискал взглядом Эймоса, но не нашел – вероятно, он был уже внизу, в воде, – зато я заметил пастора Джона, который, поддерживая Аманду под локоть, помогал ей перебираться через выползающие на тропинку дубовые корни. Свободной рукой Аманда поддерживала снизу свой круглящийся живот.

Свернув к дубовой роще, я заглушил двигатель и некоторое время слушал пение поздних августовских кузнечиков – однообразное, гипнотическое, знойное стрекотание, которое способно свести человека с ума или погрузить его в глубокий, летаргический сон. Блу, заскулив, высунулся из кузова и смотрел на меня в окно, но я продолжал мешкать и по-прежнему сидел в кабине, обливаясь по́том и не делая попыток хотя бы расстегнуть ремень безопасности.

– Ну хорошо, – проговорил я наконец. – Мы только на минуточку. Поглядим, что и как, – и назад.

Пройдя через дубовую рощу, мы устроились на мшистом пятачке чуть в стороне от толпы прихожан. Справа от нас – немного выше по течению – стояло на берегу десять или пятнадцать складных столиков для пикника, накрытых клетчатыми скатертями. Столы ломились от мисок и подносов с жареными цыплятами, сладким картофелем, капустным салатом и чем-то еще, что, судя по доносящемуся до меня запаху, было персиковым пирогом. От этого зрелища и ароматов вкусной еды мой голод сделался еще острее.

Неподалеку какой-то мужчина присел на корточки рядом с сыном, который, спустив штанишки, выписывал на воде свое имя. Тем временем человек тридцать прихожан во главе с пастором Джоном зашли в реку и встали кружком по пояс в воде. Вот пастор положил ладони на плечи женщины в белом платье, которая пронзительно визжала, воздев руки к небу. Пока мы с Блу смотрели, он трижды погрузил ее с головой, и каждый раз, когда голова женщины снова появлялась над водой, она невнятно выкрикивала:

– Аллилуйя!!!

После третьего погружения пастор Джон передал женщину Эймосу, который помог ей выбраться на берег и протянул полотенце.

Женщина оказалась почти такой же массивной и широкой в кости, как мой приятель, хотя и была ниже его ростом. Не пряча слез, которые ручьями текли из ее глаз, она крепко обняла Эймоса и расцеловала в обе щеки, потом стала целоваться с большой группой прихожан, которые, по всей видимости, приходились ей друзьями и родственниками. Глядя на них, я подумал, что все эти люди, похоже, действительно любят друг друга.

Пастор Джон между тем продолжал таинство крещения, а Эймос стоял рядом с ним и улыбался во весь рот, готовый прийти на помощь. Я обратил внимание, что кого-то пастор погружал в воду всего один раз, некоторых – дважды, а кого-то – как женщину в белом платье – трижды. Одного мужчину он погрузил в воду четыре раза; вероятно, тот действительно в этом нуждался. В последний из этих четырех разов пастор продержал крещаемого под водой не меньше тридцати секунд, так что под конец тот забарахтался, беспорядочно размахивая руками. Только тогда пастор помог ему вынырнуть и, крепко обняв новокрещеного, передал его Эймосу, а тот вывел мужчину на берег, вручил полотенце и усадил на траву рядом с какой-то женщиной, которая с готовностью подставила ему в качестве опоры свое плечо.

Пастор Джон знал свое дело, поэтому крещение трех десятков прихожан отняло у него не больше часа. Я, однако, не сказал бы, что он торопился. Напротив, эта работа ему, похоже, нравилась, поскольку пастор буквально сиял, да и другим членам группы он тоже не давал скучать. Каждый раз, взяв кого-то за руку или за плечо, чтобы погрузить в воду, пастор вспоминал вслух один-два неблаговидных случая из жизни крещаемого, непременно добавляя несколько слов о том, как этот человек сумел раскаяться и, отказавшись от греха, начал возрастать в благодати. Когда же пастор Джон заканчивал свою короткую речь и переходил к погружению, прочие члены общины дружно аплодировали и вскидывали руки к небесам.