Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 28)

– Добро пожаловать домой, сынок! Дай мне знать, если тебе что-то понадобится. – Поднявшись, пастор Джон положил руку мне на плечо. – И еще одно, профессор… Я очень скучаю по вашему деду. Сегодня вы напомнили мне о нем… нет, вы напомнили мне его, и это было вдвойне приятно. Думаю, ваш дед мог бы вами гордиться.

Все, кто собрался на берегу, давно затихли, прислушиваясь к нашему разговору. Похоже, наши голоса разносились среди дубов достаточно далеко.

– …Впредь вы можете давать моей дочери любые домашние задания. И если Аманда почему-либо не оправдает ваши ожидания и не станет, какой вы хотите, что ж… дайте мне знать, и мы что-нибудь придумаем. – И, дружески потрепав меня по плечу, пастор Джон начал обходить столы, чтобы перемолвиться одним-двумя словами со своими прихожанами.

Эймос вскочил со своего места и, схватив тарелку с цыпленком, пересел на стул пастора рядом со мной.

– Слушай ты, маленький задавака! Я привез тебя сюда вовсе не за тем, чтобы ты читал свои лекции моему пастору! – Он улыбнулся и ткнул мне в лицо дочиста обглоданной куриной косточкой. – Тебе надо научиться хотя бы говорить вполголоса!

– А что? Я сказал что-нибудь не то? – спросил я, чувствуя куриный жир у себя на щеках.

– Дело не в том, что́ ты сказал, а как ты сказал. А еще в том, что ты вообще это сказал. Ну, насчет твоей «работы» и того, что тебя интересует «процесс». Слышал бы ты себя со стороны, приятель!

– Не забывай, Эймос, ты тоже виноват в том, что я вынужден заниматься этой работой, так что не мешай мне делать ее так, как я умею. Или ты хочешь заняться ею вместо меня?

– Не-а. Не хочу. – Эймос снова заговорил с южной растяжечкой. – Думаю, проф, ты пока справляешься.

– Вот и давай будем заниматься каждый своим делом. Ты будешь арестовывать людей, а я буду учить их думать, чтобы тебе не приходилось их задерживать и сажать в тюрьму.

Эймос поднялся.

– Пойду-ка попрошу добавки. Ты тоже давай, не стесняйся. После той лекции, которую ты тут закатил, у тебя наверняка разыгрался зверский аппетит. – Он вытер с подбородка жир и, повернувшись, заорал во все горло:

– Аманда! Проследи-ка, чтобы этот парень поел как следует. Чтобы он даже пошевелиться не мог!

За последующие тридцать с небольшим минут я опустошил еще две тарелки и наелся так, что едва мог подняться со стула. Мой живот раздулся, как мяч, и я с трудом сдерживал острое желание расстегнуть ремень. За сегодняшний день я набрал фунтов восемь, не меньше. То же самое относилось и к Блу, для которого сегодняшний день стал одним из счастливейших в жизни.

Постепенно толпа прихожан начала редеть. Пикник подошел к концу, и я, не без труда поднявшись с низенького стульчика, помог Эймосу убрать со столов и отнести сами столы в церковь, где мы прислонили их к стене в притворе. Когда я уже направлялся к своему грузовичку, пастор Джон поблагодарил меня за помощь, а Аманда сунула мне в руки еще две большие тарелки со всякой всячиной. Думаю, таким образом пастор и его дочь хотели мне что-то сказать, но я слишком отупел от еды и плохо соображал.

На пищевой пленке, в которую были упакованы тарелки, Аманда написала «Профессор» и «Блу». Кроме них, Аманда вручила мне молочный кувшин со сладким чаем. К этому моменту я выпил уже достаточно жидкости, и мне так сильно хотелось в туалет, что я едва не оттолкнул кувшин, но в последний момент справился с собой и неловко зажал его под мышкой. Попрощавшись с пастором и Амандой, мы с Блу забрались в грузовик и отъехали. Я гнал машину, пока не убедился, что от церкви нас больше не видно. Тогда я остановился на обочине в том месте, где река подходит почти вплотную к шоссе, выскочил из кабины и, бросившись к воде, рывком расстегнул «молнию» на джинсах… Ну наконец-то!.. Облегчение, которое я испытал, не поддается описанию. Скажу, пожалуй, лишь то, что весь процесс занял у меня одну минуту и пятьдесят пять секунд. Для меня это был новый личный рекорд.

Еще на подъездной дорожке к дому я услышал, как Пинки возмущенно визжит и брыкается в амбаре. В отличие от меня, она явно хотела есть. Когда я наполнил ее кормушку кукурузными зернами, Пинки хрюкнула, словно хотела сказать:

– Ну наконец-то! И где тебя только носило?!

Вечер застал меня на веранде, где я раскачивался в кресле, прислушиваясь к звону цикад и думая о Мэгги, о своих студентах и о том, как неуютно я стал чувствовать себя в собственном доме. В последнее время в нем было так тихо, что мне просто не хотелось заходить внутрь. В этом ли дело или в чем-то другом, я сказать не мог, но от этой тишины у меня начинало чесаться все тело, словно я голышом влез в заросли крапивы. Только сейчас я понял: в моем доме поселился кто-то безмолвный, невидимый, чужой. Этот незнакомец или, скорее, незнакомка заняла место Мэгги и начала переставлять, переделывать на свой лад все, что было нами любимо. Куда бы я ни повернулся, куда бы ни взглянул – повсюду я замечал следы присутствия этой чужой женщины, которая хоть и не спешила показываться мне на глаза, но вела себя так, словно все здесь принадлежало ей одной. Вне себя от ярости я обежал комнату за комнатой, обыскал весь дом, но ни разу не увидел ничего, кроме юркнувшего за угол краешка ее тени. Наконец мне показалось, что я загнал ее в ванную. Поспешно захлопнув дверь, я запер щеколду и крикнул из коридора:

– Собирай вещички и уходи! Тебе здесь не место, ясно?!

Я никогда не жил и тем более не спал ни с одной женщиной, кроме своей жены, и не собирался начинать сейчас. Зажмурив глаза, я крепко сжал кулаки и крикнул еще громче:

– Мэгги вернется, слышишь? Обязательно вернется! А ты проваливай!..

Выбежав на веранду, я поплотнее захлопнул сетчатую дверь, свистнул Блу, и мы вместе двинулись через кукурузное поле к реке.

Глава 14

Когда на следующий день – уже после обеда – у меня дошли руки заглянуть в почтовый ящик, у подножия столба, на котором он был укреплен, валялся целый ворох рекламных листков. Ящик, разумеется, был полнехонек; открыв его, я выгреб оттуда все бумаги и прижал к груди, словно охапку хвороста для растопки. На самом дне ящика я обнаружил официального вида конверт. Понятненько… Счет от «Визы».

Я терпеть не мог, когда приходили подобные конверты, и мысленно скрежетал зубами каждый раз, когда обнаруживал их в ворохе почты. Счета я оплачивал с тех самых пор, как полтора года назад решил устроить Мэгги сюрприз. Ей всегда хотелось побывать в Нью-Йорке и посмотреть «Ривердэнс»[32], и я об этом хорошо знал. И надо же было такому случиться, что, как раз тогда, когда я ломал голову над тем, какой подарок преподнести жене, этот коллектив выступал в Нью-Йорке с премьерой новой программы. Вечером, когда Мэгги легла спать, я засел за компьютер и, порыскав по Интернету, заказал самые дешевые билеты на самолет, забронировал номер в гостинице и купил билеты на шоу.

Мне было невероятно трудно держать язык за зубами, но я мужественно молчал все две недели и лишь в пятницу утром, накануне решающего уик-энда, слегка толкнул Мэгги под ребра и прошептал на ухо:

– Вставай, милая, и поскорее собирайся. Наш самолет вылетает через три часа.

Как я и ожидал, Мэгги лишь нетерпеливо дернула плечом и, натянув одеяло на голову, продолжала спать. Я успел принять душ, но она так и не проснулась, несмотря на настойчивый сигнал будильника. Тогда я взялся за край одеяла и рывком сдернул его с кровати. Мэгги вздрогнула и, сев на постели, отчеканила, не открывая глаз:

– Дилан Стайлз, ты отлично знаешь, что сегодня – единственный день, когда я могу выспаться. Убирайся! Оставь меня в покое.

Ее волосы разметались и торчали во все стороны, на левой щеке краснел рубец от подушки. Мгновение спустя она снова рухнула на кровать и, повелительно махнув мне рукой в сторону двери, спрятала голову под подушку.

Пришлось подсунуть билеты на самолет и на шоу под самый нос Мэгги. Это сразу заставило ее проснуться.

Выходные мы провели в Нью-Йорке. «Ривердэнс» мы смотрели с середины третьего ряда, и должен признаться, что наблюдать за выражением лица Мэгги мне было не менее интересно, чем за ирландскими танцорами. На следующий день мы отправились гулять по городу. Разинув рты, мы бродили по улицам, совсем как в фильме «Тупой и еще тупее», гуляли в Центральном парке, побывали на острове Эллис[33], постояли у подножия «Эмпайр-стейт-билдинг», а потом поднялись на лифте на смотровую площадку на крыше и помахали оттуда статуе Свободы. Мэгги была в восторге – мой сюрприз-путешествие произвел на нее неизгладимое впечатление. Я тоже был счастлив, потому что была счастлива она. Правда, поездка обошлась нам в тысячу четыреста шестьдесят девять долларов, но оно того стоило. Я, во всяком случае, ни о чем не жалел, ни тогда, ни потом, и все же получать счета, которые нужно было как-то оплачивать, было чертовски неприятно.

Вскрыв конверт, я пробежал глазами платежную квитанцию. Судя по цифре, проставленной в самом низу, я расплатился за первые сутки нашего пребывания в Нью-Йорке. Оставалось выплатить еще столько же.

Бросив счет на пол кабины, я завел мотор и включил передачу.

Проехав мимо церкви пастора Джона, я свернул на шоссе с твердым покрытием и, поднявшись на холм рядом с пастбищем Джонсона, пересек железнодорожные пути. До города я добрался как раз в тот момент, когда Фрэнк – владелец «Скобяной лавки Фрэнка» – вешал на двери своего магазина табличку с надписью «Вернусь через 10 минут».