Чарльз Мартин – Хранитель вод (страница 76)
На
Глава 39
Держа на ладони сверкающее кольцо, я сказал:
– Двадцать два года назад, когда я был на втором курсе академии, я отправился домой в отпуск. Я ничего не сказал Мари, но по пути я заехал в Джексонвилл – в офис одного известного ювелира, который находился в деловом центре, на берегу Канала. Кажется, его фамилия была Харби. Это было одно из тех мест, куда нельзя просто зайти – прием только по предварительной записи, домофон на входной двери и так далее. Но я записался и меня впустили. Я рассказал мастеру, что мне нужно, он сделал набросок и, когда я кивнул, изготовил то, что я хотел. Думаю, из тысячи мастеров только один способен сотворить нечто подобное. Он работал над ним две недели, но в итоге получилось уникальное, единственное в своем роде кольцо.
Я помолчал, вглядываясь в туман памяти, потом рассмеялся.
– Оно обошлось мне недешево. Я два года копил деньги, подрабатывал и к тому же продал свою лодку, свой «гино». Когда я это сделал, Мари догадалась, что я что-то задумал, но не представляла, в чем может быть дело. Ох и удивилась же она, когда я преподнес ей кольцо! Она не могла поверить своим глазам, все спрашивала меня, не шутка ли это и где я взял деньги. Потом она все-таки надела кольцо на палец, и в этот миг я отдал ей всего себя. Без остатка. И впоследствии никогда не просил вернуть назад хоть что-то.
Я взял Элли за руку, вложил кольцо ей в ладонь и заставил сжать пальцы, обхватив их рукой.
– Это оно, то самое кольцо…
Недоверие, сомнение, растерянность отразились на ее лице. Некоторое время она переводила взгляд с кольца на меня и обратно.
– Это кольцо вашей жены?
Я кивнул.
– Значит…
Я покачал головой:
– Нет. Она умерла за год до твоего рождения.
– Откуда вы знаете? Ведь вы сами говорили – она имитировала самоубийство, потом снова появилась и опять исчезла… Как же так?..
Я глубоко вздохнул. Воздух пах лавандой и углем. Где-то вдалеке пронзительно кричали чайки – должно быть, заметили косяк сельдей.
Я слегка откашлялся.
– Я проснулся все в том же гостиничном номере. Один. На подушке лежала записка. В отличие от того, первого раза, Мари не стала полагаться на случай. Она все продумала и предусмотрела. Да, на этот раз все было по-настоящему. Мари взяла напрокат лодку и отошла от берега на несколько миль – туда, где глубина достигала девяноста пяти футов. Там она установила на консоли видеокамеру, привязала к ногам ведро с застывшим цементом и долго смотрела в объектив. По ее лицу текли слезы, но она даже не пыталась их стереть. Наконец она прошептала «Я люблю тебя!» и, держа ведро в руках, шагнула за борт. А несколько часов спустя береговая охрана наткнулась на дрейфующий по течению катер. Видео я смотрел в кабинете управляющего отелем. Все это было за год до твоего рождения.
Довольно долгое время мы сидели молча. Летта и Элли переживали услышанное, я собирался с силами, чтобы продолжить. К счастью, оставалось немного.
– После этого я… выписался из отеля и напился. Потом напился еще раз и еще… Я беспробудно пил почти целый год. В редкие минуты просветления я осознавал, что нахожусь на одном из бесчисленных островов Флорида-Кис. Потом… потом не помню. У меня было такое ощущение, что какой-то великан поднял меня на ладони, опустил и я оказался здесь, на этом самом волноломе. Я держал в руке пустую бутылку, смотрел на опускающееся за горизонт солнце и задавал себе вопросы… трудные вопросы. Не в том смысле трудные, что я не знал ответов. Я их знал, но… я боялся признаться себе, что я их знаю. Воняло от меня жутко, поскольку я не мылся, наверное, недели две или больше. Я оброс, как неандерталец, моя одежда превратилась в лохмотья, а на ногах у меня были старые-престарые шлепанцы, которые я, должно быть, подобрал где-то на помойке. Я был похож на бродягу и сидел на том самом месте, где сейчас сидишь ты, Элли. Честно говоря, мне оставалось только утопиться, но здесь не глубоко, а плаваю я довольно неплохо. Нет, решил я, надо подойти к этому делу ответственно и все как следует продумать, чтобы ничего не упустить. Так поступила Мари, так поступлю и я. – Я усмехнулся. – Откровенно говоря, я уже всерьез раздумывал о том, где мне разжиться ведром цемента, как вдруг услышал голос. Этот голос… Сначала я решил, что у меня галлюцинации. Что я допился до белой горячки и начал слышать голоса и что скоро начнутся видения, но голос раздался снова.
Элли повернулась и посмотрела на меня, без слов задавая свой вопрос.
– Он подошел так близко, что на меня упала его тень, и я понял, что он настоящий. Призраки не отбрасывают теней. «Расскажи мне, что ты знаешь об овцах?» – повторил он в третий раз.
Я отчетливо видел его перед собой, но по-прежнему не был уверен, что слышу эти слова наяву, а не только у себя в голове. Быть может, я все-таки сошел с ума, думал я. Как бы там ни было, когда я заговорил, я отвечал не ему, а голосу, который раздавался у меня в мозгу.
«Я знаю, что овцы – самые глупые животные на свете, – сказал я. – Они все время разбредаются и могут потеряться».
Он наклонился ближе, улыбнулся. «Верно. А что это значит?..»
«Не знаю».
«Это значит, что им нужен пастырь».
Я поднялся. Сунул руки в карманы и стал смотреть на чистую, как джин, воду. Наконец я решился. Я подумал, что если я брошусь в воду вниз головой, то, возможно, разобью голову о камни, и… В общем, я прыгнул. Глубина оказалась гораздо больше, чем я полагал, и я не разбился. Я… Не знаю, как Боунз меня вытащил и зачем, но он это сделал. Потом он отвез меня в небольшой мотель в трех кварталах отсюда и стал ухаживать за мной, как за младенцем. Или за тяжелобольным. Он кормил меня с ложечки, ставил капельницы и так далее. В конце концов я пришел в себя. Ему удалось вернуть меня к жизни.
– Это был он?.. Боунз из Колорадо? – прошептала Летта.
Я кивнул.
– Однажды мы сидели на веранде этого дешевого, кишащего тараканами мотеля. Он потягивал красное вино, я пил зеленый чай со льдом. Мы молчали, потом он вдруг положил передо мной ручку и бумагу. Именно так – ручку и бумагу, но на меня это не произвело никакого впечатления. Я смотрел на него и испытывал одну только ярость. Собственно говоря, чем дольше я оставался трезвым, тем сильнее бесился. Я и пил-то для того, чтобы погасить горевший внутри костер. Я был несчастен и зол – так зол, что мог бы голыми руками открутить голову какому-нибудь ни в чем не повинному человеку. Задушить. Ударить. Я был ходячей бомбой, мне не хватало лишь самой малости, пустяка, чтобы механизм сработал. Боунз это отлично понимал, поэтому положил передо мной лист бумаги и сказал: «Расскажи мне, кого ты любишь?»
Честно говоря, я посмотрел на него так, словно сумасшедшим был он, а не я. «Кого я люблю? – переспросил я. – Никого. Я больше не способен любить».
Он снова опустился на стул, отпил глоток вина, пожал плечами. «Можешь так думать и дальше, если тебе так хочется, а можешь немного напрячь мозги, и тогда ты поймешь, что мы все – просто несчастные люди, которых никто не любит, несмотря на все наши усилия. – С этими словами он наклонился ближе, и я почувствовал на своем лице его теплое, чуть кисловатое от вина дыхание. – Если человека не любят, у него есть только два выхода. Он может замкнуться в себе и питаться собственной желчью, а может попробовать научиться любить других». – Боунз постучал по бумаге, потом отпил еще вина и ткнул меня в грудь своим твердым пальцем. «Человеческое сердце, – сказал он, – устроено так, чтобы изливать на окружающих любовь. Но иногда, когда мы ранены, уязвлены, обижены, наше сердце начинает источать горечь и ядовитый гной. Ты должен сделать выбор – яд или противоядие. Любовь или ненависть. Жизнь или смерть. Что ты выбираешь, Дэвид Пасстер?»
Летта вздрогнула и негромко застонала. Сама она, впрочем, едва ли отдавала себе в этом отчет.
Я посмотрел на нее.
– Быть может, именно тогда все и случилось. Именно тогда я окончательно пришел в себя, научился видеть что-то еще, кроме собственных страданий и боли. Быть может, я увидел и его боль – ведь Боунз страдал из-за меня, потому что было плохо мне! В одно мгновение я вдруг осознал, что предназначение человека – любовь. Для нее мы были созданы, для нее живем, и это ее должны источать наши сердца. Лишь много времени спустя я понял, что Боунз имел в виду себя, свою незаживающую рану, когда говорил о том, что человек любит, потому что таково его предназначение, что из всех живых существ люди – единственные, кто обладает этим даром, и поэтому они не могут не любить. Зло может отнять у тебя все, говорил он, за исключением одного – твоей любви, и когда ты наконец осознаешь, что единственное, чем ты можешь распоряжаться в этой жизни, это любовь, ты поймешь – быть может, в первый раз, – что все мы безнадежно заблудились в горах.
Я молчал, и Боунз, снова подавшись вперед, произнес слово. Это было слово
Глава 40
Я смотрел на воду. И вспоминал. Вслух.
– Когда-то я приходил сюда каждый день и сидел на солнцепеке по нескольку часов подряд, глядя, как играют на воде яркие блики. Все остальное время я писал. Я не имел никакого понятия о ремесле писателя, но я чувствовал, как это занятие помогает мне избавиться от напряжения. Я как будто приоткрывал аварийный клапан парового котла, и давление внутри меня приходило в норму. Но не сразу… Я вонзал ручку в бумагу, как стилет, я больше царапал, чем писал, однако со временем мне стало понятно, что гораздо приятнее вспоминать прекрасное, а не то, что причиняло боль. Все чаще и чаще я возвращался к воспоминаниям, где были смех, нежность и надежда, и прилежно заносил их на страницы очередного блокнота или общей тетради. Я записывал все хорошее, что было в моей жизни, и довольно скоро обнаружил, что научился говорить устами созданных моим воображением героев.