Чарльз Мартин – Где живет моя любовь (страница 58)

Это было последнее, что я увидел. Потом темнота снова заволокла все вокруг.

Я проснулся от сильнейшей боли в голове. Стоило мне открыть глаза, как к горлу подкатила тошнота, и я едва успел свеситься с края кровати. Чьи-то руки тут же подали мне таз, но меня, должно быть, рвало и раньше, поскольку сколько я ни разевал рот, у меня так ничего и не получилось. Простыни были белыми и чистыми, матрас – жестким, воздух, которым я дышал, – прохладным и свежим. Один глаз у меня совершенно закрылся, но я все же сумел рассмотреть комнату, в которой лежал. Она показалась мне смутно знакомой, хотя я отчетливо понимал, что я не дома.

Мэгги опустила таз на пол, коснулась моей руки и поцеловала в лоб. Выглядела она усталой и осунувшейся, словно не спала три дня. С левой стороны кровати стоял Эймос, из-за спины которого выглядывал пастор Джон. В изножье маячил человек в белом халате, но кто это, я рассмотреть не смог.

Откинувшись на подушку, я вцепился руками в раму кровати, стараясь остановить бешеное вращение комнаты и всего мира. Кто-то – Эймос или, быть может, пастор Джон – что-то сказал, но я не расслышал слов, показавшихся мне просто невнятным шумом. Когда заговорила Мэгги, я кое-что разобрал – она сказала, что никуда не уйдет, но я чувствовал себя как человек, который оказался на вершине Эвереста без кислородного баллона, и не сумел ничего возразить.

Какое-то время спустя я предпринял еще одну попытку открыть глаза. Разглядывая комнату сквозь частокол собственных ресниц, я увидел, что окно находится справа от моей койки и в него льется дневной свет. Кроме того, я почувствовал, что у меня замерзли ноги. Немного погодя я уловил и запах духов Мэгги. В воздухе отчетливо пахло «Вечностью» – я узнал этот запах даже несмотря на густую вонь «Пайнсола». Моя голова по-прежнему была как будто деревянная, но опухоль на левом глазу немного уменьшилась – кое-что я им видел и решил, что это хорошая новость.

Потом мне показалось, что кто-то легко касается шрама на моей левой руке. Медленно повернув голову, я увидел Мэгги, которая пристально смотрела на меня. Взгляд ее показался мне вопросительным, и я прошептал чуть слышно – на большее я просто не был способен:

– Хочу есть.

Мэгги улыбнулась, и по лицу ее заструились слезы.

– Чего бы тебе хотелось?

– Как обычно… Яйца. Тосты и сыр. Немного бекона. Оладья или печенье. Может быть даже…

Она поцеловала меня в лоб, и я почувствовал, как несколько горячих слезинок упали мне на кожу. Потом она вышла. Пока дверь была открыта, я услышал, как в коридоре что-то громко объявляют по внутрибольничной связи, и почувствовал, как у меня на руке надувается резиновая манжета автоматического тонометра. Все понятно, я – в больнице.

Через несколько минут Мэгги вернулась – я услышал, как скрипят по навощенному линолеуму ее кроссовки. Поставив поверх моего живота столик на коротких ножках, она водрузила сверху поднос. Омлет еще дымился, к тому же он был приправлен каким-то необычным сыром, какого я еще никогда не пробовал. Не могу даже описать, как это было вкусно! Чтобы запить это божественное блюдо апельсиновым соком, я попытался сесть, но острая боль в ребрах заставила меня передумать. Проблема, впрочем, решалась просто – Мэгги поднесла к моим губам соломинку, и я стал пить сладковато-кислый сок с большим количеством мякоти, который показался мне таким же вкусным, как омлет. После этого я не спеша съел кусочек жареного бекона, пару крекеров с маслом и медом, две порции мамалыги, еще бекона и снова запил соком.

Наевшись, я откинулся на подушку, перевел дух и прикрыл глаза.

– Мне кажется, к подобному легко привыкнуть.

Мэгги наклонилась ближе – я почувствовал ее дыхание на своем лице.

– Я-то вряд ли привыкну, – сказала она, и я догадался, что она улыбается и плачет одновременно. – Я чуть с ума не сошла. Просто не представляю, как ты… как тебе удалось…

Я откинул одеяло (на мне оказалась новенькая пижама в цветочек), похлопал ладонью по матрасу и поднял руку. Мэгги легла рядом и положила голову мне на плечо. Я уже засыпал, когда меня внезапно поразила одна мысль.

– А что с Амандой? – спросил я, открывая глаза.

– Аманда дома… – сонным голосом отозвалась Мэгги. – Ее выписали два дня назад.

Эти слова дошли до моего сознания далеко не сразу, но в конце концов я все-таки понял, что меня в них смущает.

– Два дня назад?.. – переспросил я. – А я-то сколько здесь пролежал?

– Пять дней.

Пять дней!.. Я подумал о том, что все это время Мэгги сидела здесь со мной. Это означало, что в течение недели, если считать со дня похищения Аманды, она почти не спала. Мысленно я попытался припомнить все, что произошло с нами, со мной…

– Блу?.. – спросил я.

Мэгги глубоко вздохнула, и я понял, что на этот вопрос ей отвечать не хочется. Она так ничего и не ответила – только покачала головой.

Глава 38

Меня выписали из больницы через неделю после того, как Уиттакер попытался проломить мне голову каминной кочергой. Сам он остался жив; как я узнал, его отвезли в медицинский центр, который специализировался на травмах позвоночника. Но даже если бы его в конце концов выпустили из тюрьмы, в чем мы сомневались, остаток жизни он в любом случае был обречен провести в инвалидной коляске.

Что касалось меня, то я отделался сильнейшим сотрясением мозга. Как сказал мне врач, еще немного – и речь шла бы уже о несовместимой с жизнью черепно-мозговой травме. К счастью, в больницу меня доставили быстро, но персоналу никак не удавалось привести меня в сознание. Врачи опасались, что внутренняя гематома могла вызвать необратимое повреждение мозга, но, как я впоследствии узнал от Мэгги, Эймос не поверил в мрачный диагноз и не уставал повторять, что голова у меня крепкая и я непременно выкарабкаюсь. Поначалу его слова служили ей слабым утешением, поскольку как только я приходил в себя, меня тут же начинало рвать, после чего я снова проваливался в беспамятство. О том, что у меня сломаны еще и ребра, медперсонал узнал только на четвертый день моего пребывания в больнице – Мэгги, взявшись меня обмыть, заметила у меня на боку черный кровоподтек, но по сравнению с сотрясением это был сущий пустяк.

Но все обошлось, и меня выписали. Из больницы мы сразу отправились к ветеринару, чтобы забрать Блу. Держа в руках картонную коробку с телом моего преданного друга, я невольно подумал о том, что Блу, безусловно, заслуживал лучшей участи.

Когда мы уже выезжали из города, я сказал Мэгги, что хотел бы заехать в садовый центр, и она кивнула.

В садовом центре я разыскал Мерле, объяснил, что мне нужно, и он помог мне выбрать три лучших саженца. Погрузив их в фургон, мы наконец поехали домой. Там я выкопал яму рядом с могилой нашего сына и, опустив в нее коробку, попытался что-нибудь сказать, но не нашел слов. Видя, что я молчу, Мэгги шагнула ко мне и взяла под руку, а я… я чувствовал себя так, словно собирался закопать в землю часть собственного сердца.

Вытерев слезы ладонью, Мэгги прошептала:

– Спасибо тебе, Блу, за то, что ты заботился о Дилане, пока меня не было.

Я встал на колени возле могилы и в последний раз погладил Блу по холодной голове. Потом – стиснув зубы с такой силой, что они могли бы треснуть – я накрыл коробку крышкой и взялся за лопату. Забросав могилу землей, я выпрямился, задумчиво опираясь на черенок. Что-то беспокоило меня. Мне казалось, я чего-то не сделал, забыл о чем-то важном. Наконец меня осенило, и я снова опустился на колени, склонив голову к самой земле.

– Эй, Блу!.. – позвал я. – Раз уж ты оказался там раньше меня, позаботься о наших детях, о всех троих. Даже в раю им наверняка понадобится друг, с которым можно побегать и поиграть!

Слезы текли по моему лицу и уходили в землю – туда, где лежал наш любимец. И пусть его сердце не билось, я знал, что он меня слышит и понимает.

– Ты самый лучший, Блу, – прошептал я и, выпрямившись, сгреб лопатой остатки земли, сделав над могилой маленький холмик. Глубоко внутри – там, где обитает душа, – я чувствовал тупую боль, но все же нашел в себе силы принести из фургона три ивовых саженца и выкопать три ямы у самого речного берега. Саженцы были совсем маленькими – не выше трех футов, но я знал, что, если посадить их достаточно близко к воде, через несколько лет из них вырастут высокие деревья, которые укроют своей тенью могилы моего сына и моей собаки.

Мэгги помогала мне, отгребая землю в сторону. Бережно взяв в руки саженцы, она вынула их из пластиковых горшков, опустила в ямки и заровняла. Зачерпнув горшками речной воды, мы как следует полили ивы. Отступив на несколько шагов, я окинул взглядом результаты наших трудов и остался доволен: три молодых деревца были высажены на расстоянии футов десяти одно от другого. Когда они вырастут, то склонятся над рекой, и их гибкие плакучие ветви будут касаться воды и плыть по поверхности, словно рыболовные лески или волосы русалок.

Похоже, Мэгги тоже была довольна. Возможно, вид трех молодых ив даже немного ее утешил. По ее лицу струился пот, вены на руках набухли, но когда она встала рядом со мной, я заметил, что ее напряженные плечи расслабились и опустились, а на лице появилось умиротворенное выражение. Я даже подумал – она почти готова примириться с теми событиями, которые исковеркали, перевернули всю нашу жизнь.