Чарльз Мартин – Где живет моя любовь (страница 59)

Потом мы отправились спать. Поднявшись в комнату над амбаром, мы включили кондиционер на «Снег», задернули занавески на единственном окне и легли. Заснули мы быстро, но перед тем как провалиться в сон, я еще успел подумать: если в нашей жизни еще возможно то, что обычно называют «нормой», то сейчас мы были к ней ближе всего.

На следующий день Мэгги проспала до обеда. Лишь около двух пополудни, когда температура поднялась до девяноста девяти[34], она появилась из амбара и пошла по траве к дому, где я сидел на крыльце и размышлял. Прикрывая от солнца глаза, она босиком пересекла лужайку и села на качели, а я отправился на кухню готовить омлет. Когда я протянул ей тарелку, она поставила ее на сиденье рядом с собой и, сложив руки на коленях, опустила на них голову. Даже в тени под навесом воздух был таким горячим, что им было трудно дышать, и ее плечи и кожа на шее сзади покрылись блестящей пленкой испарины.

Мэгги явно хотела мне что-то сказать, но эмоции и переживания последних полутора месяцев оказались слишком сильны. Так и не сумев вымолвить ни слова, она порывисто вскочила и исчезла в доме. Через несколько секунд она вернулась, сжимая в руке снятый со стены календарь. Усевшись рядом со мной на пол, Мэгги вычеркнула последние несколько дней и прошептала:

– Мне очень жаль, но… У меня ничего нет. Они так и не начались.

Судя по отметкам на календаре, задержка составляла от двенадцати до семнадцати дней.

Я хотел обнять Мэгги, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания, но… есть боль, которую нужно разделить пополам – только тогда ее можно нести.

Горячий ветер пронесся над полем, зашуршал листьями кукурузы, коснулся моего лба. Мэгги прижалась ко мне щекой, и от ее слез у меня защипало кожу на лице. Ее тело содрогалось от сдавленных рыданий, и я просто улегся на настил веранды, продолжая крепко ее обнимать. Стоило мне это сделать, как внутри ее словно прорвало какую-то плотину, и отчаяние хлынуло наружу. Мне казалось – плакала уже не сама Мэгги. Рыдала ее душа.

– Как ты можешь любить такую, как я?.. – пробормотала она невнятно.

Но ответить на этот вопрос было невозможно. Хотя бы потому, что «любить» – это не просто глагол. Что бы там ни говорили разные грамотеи, это еще и имя существительное, обозначающее нечто такое, что не вмещается в грамматические правила. И ни в какие правила вообще. Тем не менее вопрос был задан, Мэгги ждала ответа, и я вдруг понял, что ответ у меня есть.

– Подожди здесь, – сказал я, вскакивая на ноги.

Бросившись в дом, я бегом добрался до своего «писательского кабинета», трясущимися руками вскрыл пол и достал рукопись. Это и был мой ответ, завернутый в прозаический пластиковый пакет из универмага.

Вернувшись на веранду, я протянул рукопись Мэгги.

– Вот, возьми, – сказал я. – В первый раз я… я тебе солгал, но теперь… Здесь та правда, которую я не мог тебе рассказать.

Я положил рукопись ей на колени, и Мэгги в замешательстве взглянула на меня.

– Ты просила меня рассказать, как все было, – пояснил я. – Но я… написал два варианта. Первый предназначался специально для тебя. Я его сократил, кое-что выбросил, чтобы… чтобы не причинять тебе лишних страданий. Второй, полный, я писал для себя. Я… я просто не мог его не написать.

Мэгги вздрогнула, уловив звучащую в моем голосе му́ку.

– Это – история мужчины, который любит свою жену. История мужчины, который на время умер, но потом снова воскрес. Это история человека, который испытал боль, которую невозможно вынести, а потом пережил неслыханную радость. Это наша с тобой история, Мегс. В ней все, что я хотел бы тебе рассказать, но не знал – как, потому что боялся… боялся, как бы ты не узнала, как низко я пал и до чего дошел… почти дошел.

Мэгги села на настиле и взяла рукопись в руки. Несколько мгновений она оставалась неподвижна, потом протянула рукопись мне. Ее голос срывался от страха, когда она сказала:

– Прочти мне…

– Милая, я…

– Тс-с, ничего не говори. Читай.

Но прежде чем взяться за рукопись, я сходил в кухню, снял с рычага телефонную трубку и положил рядом с аппаратом. Остаток дня мы провели на веранде. Мэгги перебралась на качели, а я то присаживался на ступеньки крыльца, то расхаживал из стороны в сторону перед ней.

Моя рукопись начиналась с розовой полоски, которая означала долгожданную беременность, и продолжалась рассказом о том, как я ехал домой в кузове грузовика, а между ног у меня стоял маленький гробик с телом нашего сына. Я рассказывал Мэгги о последовавших за этим томительных днях и переполненных отчаянием ночах. Когда я прочел ей, как забрел в кукурузное поле и, побежденный безнадежностью и страхом, едва не содрал себе всю кожу с руки, Мэгги соскользнула с качелей и, встав на колени, коснулась пальцами шрама на моей левой руке.

– Почему, Дилан?

– Потому что я никак не мог смыть с рук кровь. Твою кровь.

Она похлопала ладонью по странице, и я продолжал читать. Вместе со мной Мэгги побывала в церкви пастора Джона, вместе со мной подошла к причастию и приняла крещение. Я рассказывал ей о больничной койке, на которой она провела столько времени, о своей тоске, о своих слезах, о морщинке, которая появлялась у нее на лбу, когда я с ней разговаривал, о мрачных прогнозах врачей и о том разе, когда она впервые ответила на мое пожатие. Постепенно Мэгги начинала понимать, что каждый раз, когда я приходил в ее больничную палату, это убивало меня. И что сколько бы раз я ни умирал, я продолжал приходить снова и снова.

К сумеркам моя история привела нас в хлев Пи́нки – к тому самому моменту, когда злокозненная свинья сначала обдала меня навозом и соплями, а потом прижала к ограждению. Я рассказал Мэгги, как запрыгнул в грузовик и давил на педаль, пока мой грузовичок не разогнался почти до сотни миль в час, как споткнулся и едва не грохнулся на ступеньках, ведущих туда, где у дверей ее палаты столпились десятки людей, как весь в навозе я ворвался в комнату, где меня встретила ее слабая улыбка… Дальше я уже не читал. Эту историю я помнил наизусть.

– …Когда я вошел и увидел, что твои прекрасные глаза снова открыты и устремлены на меня, я забыл, кто я такой, – забыл, кто мы такие. И мне было необходимо, чтобы ты сама сказала мне это.

Мэгги села рядом со мной на крыльце. Слез у нас уже не осталось. Вокруг были разбросаны по доскам настила листы моей рукописи. Грудь Мэгги ритмично поднималась и опускалась, и, прислушиваясь к ее ровному, глубокому дыханию, я догадался, что процесс выздоровления начался. А Мэгги уже обняла меня одной рукой и, прижавшись ко мне своим теплым телом, склонила голову мне на плечо.

Глава 39

К полудню воскресенья мы с Мэгги буквально извелись – до такой степени нас пугало утро понедельника. В церковь мы не пошли, потому что проспали. Завтракали мы поздно и без аппетита, а потом на протяжении нескольких часов хранили молчание, лишь изредка обмениваясь ничего не значащими словами. Мы оба хорошо представляли, что скажут нам в понедельник и что сколько бы мы ни говорили об этом между собой, это вряд ли что-то изменит.

Потом с шоссе донесся шум мотора, и на нашу подъездную дорожку, захрустев гравием, свернул какой-то автомобиль. Мы никого не ждали и сразу побежали смотреть, кого это несет. Выбежав из-за угла дома, я увидел прекраснейшее в мире зрелище, не считая, разумеется, глаз моей жены. Это был полуторатонный фордовский пикап Ф-150 1976 года – точь-в-точь такой же, как моя последняя машина, только более новый или, точнее, любовно и тщательно восстановленный.

За рулем сидел Брайс. Машина была ярко-оранжевой, она ярко сверкала на солнце, и точно так же сияла на лице Брайса редкая гостья – улыбка. Двигатель не рычал, а пел, и, если как следует прислушаться, можно было расслышать мягкую работу кулачкового механизма в блоке цилиндров. На тайном языке автомобилей этот звук означает, что с двигателем все в полнейшем порядке.

Остановившись перед домом, Брайс выбрался из кабины и, достав из кармана кусок ветоши, принялся полировать капот. Сегодня он был одет в шорты, сделанные из обрезанных камуфляжных брюк, белую футболку и армейские ботинки. Под мышкой у него по-прежнему болталась кобура, но свой «кольт» Брайс оставил в трейлере или в своем доме на дереве.

И я снова стал разглядывать грузовик. Я просто не мог оторвать от него глаз. Его кузов был выкрашен изнутри черной краской и снабжен специальным полумягким ковриком, все молдинги были выправлены, отчищены от коррозии и отхромированы заново, лобовое и оконное стекла были заменены на новые, а покрышки при ближайшем рассмотрении оказались новенькими «мишленами» увеличенного размера.

Брайс дернул рычаг, открывая капот. Я заглянул внутрь и едва удержался, чтобы не присвистнуть. Похоже, «Форд» был тщательно отреставрирован не только снаружи, но и внутри. Большинство деталей двигателя сверкали свежим хромом, патрубки были сделаны из какого-то современного металлизированного материала, оплетка ведущих к свечам проводов была оранжевой, как кузов, и нигде не было видно ни пятнышка старого масла или грязи.

Брайс продолжал сиять. Я помнил, что мой приятель не из тех, кто первым начинает разговор, поэтому я встал рядом и только молча любовался оранжевым механическим чудом. Наконец я открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут Брайс отступил к водительской дверце, выдернул из замка ключи зажигания и вложил их мне в руку.