Чарльз Диккенс – Замогильные записки Пикквикского клуба (страница 27)

– Буду.

– Замечайте его взоры.

– Буду.

– Его шепот.

– Буду.

– Он сядет за стол подле неё.

– Пусть его.

– Будет любезничать с нею.

– Пусть.

– Станет расточать перед нею всю свою внимательность.

– Пусть.

– И он бросит вас с пренебрежением.

– Меня бросит! – взвизгнула девственная тетка, – меня!

И в припадке бешеной злобы, она заскрежетала зубами. Глаза её налились кровью.

– Убедит ли это вас?

– Да.

– Вы будете равнодушны?

– Да.

– И вы оставите его?

– Да.

– Он не будет иметь места в вашем сердце?

– Да.

– Любовь ваша будет принадлежать другому?

– Да.

– Честное слово?

– Честное слово.

М‑р Джингль бросился на колени и пять минут простоял у ног целомудренной леди: ему обещали подарить неизменно вечную любовь, как скоро будет приведена в известность гнусная измена Топмана.

В этот же самый день, за обедом, блистательным образом подтвердились слова м‑ра Альфреда Джингля. Девственная тетка едва верила своим глазам. М‑р Треси Топман сидел подле Эмилии Уардль напротив м‑ра Снодграса, улыбаясь шептал, смеялся и выдумывал поэтические комплименты. Ни одним взглядом, ни одним словом не удостоил он владычицы своего сердца, которой так недавно клялся посвятить всю свою жизнь.

– Черт побери этого болвана! – думал про себя м‑р Уардль, знавший от своей матери все подробности романтической истории. – Жирный толстяк, вероятно, спал или грезил на яву. Все вздор!

– Изверг! – думала про себя девственная тетка, – о, как я ненавижу его! Да, это ясно: милый Джингль не обманывал меня.

Следующий разговор объяснит нашим читателям непостижимую перемену в поведении м‑ра Треси Топмана.

Время действия – вечер; сцена – сад. Двое мужчин гуляют по уединенной тропинке: один низенький и толстый, другой сухопарый и высокий. То были: м‑р Треси Топман и м‑р Альфред Джингль. Беседу открыл толстый джентльмен:

– Ну, друг, хорошо я вел себя?

– Блистательно… бесподобно… лучше не сыграть и мне… завтра опять повторить роль… каждый вечер… впредь до дальнейших распоряжений.

– И Рахиль непременно этого требует?

– Непременно.

– Довольна ли она моим поведением?

– Совершенно… что делать?.. неприятно… терпение… постоянство… отвратить подозрения… боится брата… надо, говорит, молчать и ждать… всего два-три дня… старики угомонятся… будете блаженствовать оба.

– Есть от неё какие-нибудь поручения?

– Любовь… неизменная привязанность… нежное влечение. Сказать ли ей что-нибудь от твоего имени?

– Любезный Альфред, – отвечал невинный м‑р Топман, с жаром пожимая руку своего друга, – отнеси к ней мою беспредельную любовь и скажи, что я горю нетерпеливым желанием прижать ее к своей пламенной груди. Объяви, что я готов, скрепя сердце, безусловно подчиняться всем распоряжением, какие ты сегодня поутру передал мне от её имени. Скажи, что я удивляюсь её благоразумию и вполне уважаю её скромность.

– Очень хорошо. Еще что?

– Ничего больше. Прибавь только, что я мечтаю каждую минуту о том счастливом времени, когда судьба соединит нас неразрывными узами, и когда не будет больше надобности скрывать настоящие чувства под этой личиной притворства.

– Будет сказано. Еще что?

– Милый друг мой, – воскликнул м‑р Топман, ухватившись за руку кочующего актера, – прими пламенную благодарность за твою бескорыстную дружбу и прости великодушно, если я когда словом или мыслью осмелился оскорбить тебя черным подозрением, будто ты остановился на перепутьи к моему счастью. Чем и как, великодушный друг, могу я когда-либо достойным образом отблагодарить тебя за твою бесценную услугу?

– О, не стоит об этом распространяться! – возразил м‑р Джингль, – для истинного друга, пожалуй, я готов и в воду.

Но тут он остановился, и, казалось, будто нечаянная мысль озарила его голову.

– Кстати, любезный друг, – сказал он, – не можешь ли ты ссудить мне десять фунтов? Встретились особенные обстоятельства… отдам через три дня.

– Изволь, с величайшим удовольствием, – возразил обязательный м‑р Топман, – только ведь на три дня, говоришь ты?

– На три, никак не больше.

М‑р Топман отсчитал десять фунтов звонкою монетою, и м‑р Джингль с благодарностью опустил их в свой карман. Потом они пошли домой.

– Смотри же, будь осторожен, – сказал м‑р Джингль, – ни одного взгляда.

– И ни одной улыбки, – дополнил м‑р Топман.

– Ни полслова.

– Буду нем, как болван.

– Обрати, как и прежде, всю твою внимательность на мисс Эмилию.

– Постараюсь, – громко сказал м‑р Топман.

– Постараюсь и я, – промолвил про себя м‑р Джингль.

И они вошли в дом.

Обеденная сцена повторилась и вечером с одинаковым успехом. Три дня сряду и три вечера м‑р Треси Топман отлично выдерживал свой искусственный характер. На четвертый день хозяин был в самом счастливом и веселом расположении духа, потому что, после многих доказательств, пришел к положительному заключению, что клевета, взведенная против его гостя, не имела никаких оснований. Веселился и м‑р Топман, получивший новое уверение от своего друга, что дела его скоро придвинутся к вожделенному концу. М‑р Пикквик, спокойный в своей совести, всегда наслаждался истинным блаженством невинной души. Но грустен, невыразимо грустен был поэт Снодграс, начавший питать в своей душе жгучую ревность к м‑ру Топману. Грустила и старая леди, проигравшая в вист три роббера сряду. М‑р Джингль и девственная тетка не могли с своей стороны принять деятельного участия ни в радости, ни в печали своих почтенных друзей вследствие весьма основательных причин, о которых будет сообщено благосклонному читателю в особой главе.

Глава IX

Изумительное открытие и погоня.

Ужин был накрыт и стулья стояли вокруг стола. Бутылки, кружки, рюмки и стаканы в симметрическом порядке красовались на буфете, и все обличало приближение одного из самых веселых часов на хуторе Дингли-Делль.

– Где же Рахиль? – сказал Уардль.

– Куда девался Джингль? – прибавил м‑р Пикквик.