Чарли Ви – Вернуть семью любой ценой (страница 18)

Демид не ответил сразу. Он посмотрел на Вику, будто спрашивая разрешения, и этот взгляд добил меня окончательно. Между ними было понимание, которого не было между нами.

— Я просто пришёл убедиться, что всё в порядке, — наконец сказал он, и его тон был всё так же невозмутим. — После всего, что произошло.

«После всего, что произошло». Эти слова прозвучали как обвинение.

— Ну и как? Убедился? Как видишь, всё в порядке, — прошипел я. — И теперь ты можешь идти.

— Не тебе решать, когда я уйду, — ответил Демид. — Если Вика скажет уйти, я уйду.

Между нами, в тесном пространстве прихожей, заискрило невидимое напряжение. Воздух стал густым, им тяжело было дышать. Он не отводил взгляда, и я не видел в его глазах страха. Он меня изучал. Как угрозу. Как препятствие.

— Ребята, — голос Вики прозвучал резко. Она всё ещё стояла между нами, её лицо было белым от злости. — Хватит. Сейчас вы оба возьмёте и выйдете за дверь, если не прекратите. Я не собираюсь это терпеть.

— Я, по крайней мере, отец Маши, — проговорил я, цедя каждое слово сквозь стиснутые зубы, не сводя глаз с Демида. — У меня есть право здесь быть. А он? Он вообще кто такой, чтобы находиться в квартире, где живёт моя дочь?

— Максим, заткнись! — Вика рванула вперёд, её глаза полыхали. — Демид — мой гость. И тебе, Одинцов, никто не давал права распоряжаться в моей квартире и оскорблять моих друзей! Понятно?

«Мой гость». «Моих друзей». Она защищала его. А я едва мог справиться с дикой, неконтролируемой ревностью.

Я перевёл взгляд с Демида на неё. Видел, как дрожит её подбородок, как она из последних сил держит себя в руках, пытаясь остановить меня. Снова мелькнули воспоминания, как она дрожала от страха, но бросалась на меня и на машину, когда я увозил Машу. Почувствовала себя настоящим говном из-за того, что снова заставляю её переживать страх. Это мгновенно отрезвило. Я понял, что своим диким поведением подтверждаю её худшие представления о себе. Для неё я был тем самым чудовищем, которое врывается и крушит.

Демид молчал. Он наблюдал. И в его молчании было больше силы, чем в моих криках.

Надо было остановить себя, надо было уйти, чтобы не испортить то хрупкое перемирие, которое мы только заключили с Викой. Но я не мог заставить себя развернуться и выйти, чтобы оставить их снова вдвоём.

Мой внутренний голос, тот самый, который помогал оставаться прагматиком и заключать миллионные сделки, резко остановил меня: «Идиот. Если уйдёшь сейчас — ты проиграл. Окончательно. Ты станешь для неё истеричным бывшим. А этот... этот Демид останется настоящим мужчиной, который умеет сохранять спокойствие».

Я посмотрел прямо на Вику. В её глазах читалась готовность к новой схватке.

— Я, вообще-то, к Маше приехал, — сказал я, неимоверным усилием воли гася злость и возмущение. — Мне, в общем-то, плевать на твоих гостей.

Я видел, как она моргнула. Как её брови чуть приподнялись от настоящего удивления. Она ждала скандала, ультиматума, ярости. А я... просто переключил тему. Сделал вид, что этот мужчина в её прихожей — не более чем мебель.

Игнорирование — высшая форма презрения.

— Могу я к ней пройти? — спросил я.

Вика замерла на несколько секунд. Её взгляд метнулся от меня к Демиду и обратно. Она явно не знала, как реагировать. Её сценарий дал сбой. Она не могла выгнать отца, который пришёл с подарком к дочери, не выглядев при этом истеричкой.

Она молча отступила в сторону. — Она в комнате, — тихо ответила она.

Я коротко кивнул, протянул ей смятый букет, который всё ещё сжимал в руке. — Держи. Это... тебе.

И, не глядя больше ни на кого, прошёл мимо Вики в комнату. Я чувствовал на своей спине два взгляда: её — растерянный и настороженный, и его — оценивающий, наверняка полный недоумения.

Глава 28

(Вика)

Букет в моих руках казался раскалённым. Белые розы и лилии, такие нежные, с тонким ароматом, обжигали пальцы через целлофан. Мне было стыдно за Максима, за его дикую сцену, очень похожую на ревность, хотя с чего бы.

Было стыдно перед Демидом, который видел моё унижение — и в прошлый раз, и сейчас.

И злость. Тупая, бессильная злость, направленная на всех сразу. На Максима, который не умел иначе. На Демида, который стоял сейчас, как воплощение праведности. Злость на себя за то, что я впустила их обоих. Потому что не смогла отказать Демиду, когда он позвонил в дверь с вопросом «как вы?». Потому что была слишком измотана, чтобы придумать отговорку. Его доброта, его забота — всё это сейчас казалось не поддержкой, а тяжким, неудобным долгом. Я будто должна была ему за ту помощь. Ведь если сказала бы, что всё хорошо и впустила, то несомненно выглядела бы неблагодарной. Он был слишком хорош. Слишком правильным. И от этого его присутствие стало меня раздражать.

В прихожей стояла абсолютная после того, как дверь в Машину комнату закрылась. Я не смотрела на Демида, а разглядывала конденсат на лепестках роз, чувствуя, как его взгляд медленно прожигает меня.

— И ты его ещё в квартиру пускаешь, — наконец сказал он тихо, я почувствовала в его голове осуждение. — После всего, что он сделал.

Я медленно подняла на него взгляд, посмотрела исподлобья. — А что ты предлагаешь мне сделать? — мой голос прозвучал хрипло. — Выставить его за дверь? Устроить ещё один скандал на глазах у дочери? Опять звонить в полицию? У меня уже нет на это сил, Демид.

— Нет, — он покачал головой. — Но ты же можешь меня попросить. Я выставлю.

Это его «я выставлю» прозвучало так… по-мужски. Так как, наверное, должен был бы сказать кто-то, кто действительно переживал за меня. Я не хотела, чтобы он меня защищал. Я просто не хотела новой драмы. Потому что знала; Максим не отступит, а у нас только в отношениях появилось немое перемирие. Он мне сейчас нужен был как союзник, а не как враг. — Чтобы вы здесь подрались? — я фыркнула, мне не удалось скрыть горечь в голосе. — Нет, спасибо. Мне не нужно, чтобы мужчины выясняли отношения на моей территории. Как бы мне ни было неприятно его присутствие, я не хочу больше этой ненависти и злости. Поэтому… не учи меня, пожалуйста, Демид. Не надо.

Я отвернулась, положила букет на тумбу у зеркала. Мне нужно было, чтобы он ушёл. Сейчас. Чтобы я могла наконец выдохнуть, остаться одна и разобраться в этом бардаке. Но как сказать это человеку, который, по его мнению, пришёл помочь?

— Уже поздно, — начала я, глядя в стену. — Я сейчас буду Машу спать укладывать.

Намёк был более чем прозрачный. Но Демид не шелохнулся. Я почувствовала, как в душе поднимается раздражение на его упёртость.

— Я не уйду, пока он здесь, — сказал он твёрдо. — Вдруг он опять что-то устроит. Я буду здесь. На всякий случай.

«На всякий случай». Он что, возомнил себя моим охранником. Без моего спроса. От этой «заботы» становится душно.

Не отвечая, я повернулась и пошла к комнате. Мне нужно было переключиться. Выдохнуть. Я приоткрыла дверь.

Максим сидел на полу, скрестив ноги, как большой ребёнок. Перед ними стояла высокая кривая, разноцветная башня из крупных пластиковых кубиков. Маша, стоя рядом с ним, сосредоточенно пыхтела, пытаясь водрузить на самый верх очередной синий блок. У неё получилось. Она откинулась голову назад и засмеялась, захлопала в ладоши, сияя счастливой улыбкой. Максим тоже улыбнулся. Всё его лицо, вся поза выражали такую нежную заботу, что у меня сжалось сердце. Если бы я его не знала, то подумала бы, что он самый лучший мужчина на свете. Только хороший человек может так сильно любить своего ребёнка. Так думала раньше я. В памяти всплыли обрывки воспоминаний. Мой папа. Его руки, он поправляет мне воротник на платьице. Целует в щеку и обнимает. Шепчет, что я самая красивая и он мной очень гордится.

Пришлось закрыть глаза, чтобы вынырнуть из воспоминаний. Максим не мой пап. Максим может быть очень жёстким. А мой папа был справедливым и никогда бы не сделал того, что сделала Максим.

Я толкнула дверь чуть шире. — Ты надолго? — спросила тихо.

Он даже не обернулся, его взгляд был прикован к дочери, которая уже тянулась за следующим кубиком. — А что? — переспросил он. — Я же здесь, в комнате, с ребёнком сижу. Вам не мешаю. Можете заниматься… чем хотите.

В проёме двери появился Демид. — Вообще-то уже поздно, — сказал он, обращаясь к Максиму. — Вика её спать укладывать хотела.

Максим медленно повернул голову. Его глаза встретились со взглядом Демида через моё плечо. В них не было уже той бешеной ярости. Был холодный, презрительный лёд. — А тебя, — произнёс он отчётливо и очень тихо, — никто на хер не спрашивал.

Тишина в комнате длилась, наверное, секунду. Ровно столько, чтобы мозг осознал сказанное.

И тут Маша, сидящая у него на коленях, звонко и совершенно чётко, как попугай, повторила: — На-хер! — И, довольная новым звуком, радостно захлопала в ладоши.

У Максима на лице расплылась, по-мальчишески довольная, улыбка до ушей. Он даже рассмеялся. И в нём была такая гордость, такая безумная, неправильная радость. — Максим! — вырвалось у меня.

Я прижала руку ко рту, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Конечно. Конечно, Маша запомнила именно это. Не «папа», не «мама». А вот это. Дети же как губки.

— Что Максим? Маша новое слово выучила, радоваться надо, а ты возмущаешься, — улыбка с его лица не исчезала.