Чарли Ви – Бывшие. Правило трёх «Н» (страница 15)
А потом... потом был тот проклятый день. Её глаза, полные слёз и презрения. Моя собственная, удушающая вина. И злость. Глупая, животная злость на неё за то, что не простила. Не дала шанса.
Я тогда, как идиот, решил: «Хорошо. Живи без меня. Посмотрим, как ты справишься».
Я вычеркнул её. Перестал звонить. Перестал следить. Дал ей возможность жить самой, втайне надеясь, что она не сможет. Что сломается. Что вернётся.
А она не сломалась. Не вернулась. Она справилась. Более чем. Она подняла на ноги нашу дочь. Одна.
И эта правда жгла сильнее, чем клеймо предателя. Предателем я был одну ночь. А она... она все эти годы была матерью моему ребёнку. И лишила меня права быть отцом. Не из мести, нет. Из холодного, трезвого расчёта. Чтобы защитить девочку. От меня. От того хаоса, что я принёс в её жизнь.
Я бросил взгляд на неё. Она сидела, прижавшись головой к стеклу, и смотрела вдаль. Хрупкая, измотанная, но со стальным стержнем внутри, который я когда-то так любил и который теперь так ненавидел за её силу.
«Жестокая», — сказал я ей. Да. Было жестоко. Но, чёрт побери, было ли у неё право на эту жестокость? После того, что я натворил? Не знаю.
Мысли путались, гнев на неё смешивался с яростью к самому себе, а под ними клокотала какая-то новая, дикая и пугающая надежда.
Я резко прибавил газу. Теперь мне было не до выяснений отношений. Не до обид и претензий. Все эти годы я был мёртв для неё. Теперь я знал. И я должен был увидеть её. Увидеть свою дочь. Всё остальное — вся боль, всё прошлое — могло подождать. Сейчас нужно было просто мчаться вперёд. Домой.
И хоть я гнал машину как одержимый, в Омск мы въехали уже после десяти. Прокля́тые светофоры, словно назло, загорались красным именно перед нами, отмеряя мучительные секунды ожидания. Каждая из них была каплей раскалённого свинца на моё терпение. Наконец — знакомый дом, её двор. Я заглушил мотор, и в наступившей тишине зазвенело в ушах.
— Можно, зайду? — спросил я глухо. За эту долгую дорогу я успел перегореть. Первобытная ярость сменилась тяжёлым, холодным осознанием. Я мог, конечно, не спрашивать. Вломиться, как хозяин. Но право на это я потерял пять лет назад.
Лера посмотрела на меня. Замялась. В её глазах читалась усталость и борьба. — Она уже наверно спит, — ответила она тихо.
— Я просто посмотрю, — не сдавался я. — Мне надо её увидеть.
— Хорошо, — кивнула она.
Мы вышли из машины. Поднялись по лестнице на нужный этаж. В квартире пахло домашними пирожками и детством. Было тихо и темно, только на кухне горел свет, словно дежурный маячок. Навстречу вышла пожилая женщина — сиделка. — А я думала, вы сегодня уже не приедете.
Лера сняла обувь, устало прислонилась к стене. — Гнали всю дорогу, чтобы успеть.
Сиделка наклонила голову, озабоченно. — А мне, как теперь добраться домой? Автобусы уже не ходят.
— Я вам такси вызову, — автоматически ответила Лера.
— Хорошо. Тогда рассчитайте меня, и я поеду.
Я заметил, как в глазах Леры на секунду мелькнул страх. Быстрый, как вспышка, но я его поймал. Она быстро опустила голову. — Сколько? — спросила она.
Сиделка начала что-то подсчитывать, перечисляя дни и услуги. Лера, не выдержав, перебила её, голос дрогнул: — Просто скажите, сколько.
— Пятнадцать.
Я видел, как Лера побледнела. Не раздумывая, вытащил из внутреннего кармана деньги, всё, что было наличными, и сунул сиделке в руки. — Хватит? Пересчитайте.
Сиделка, удивлённая, начала считать деньги. Увидев сумму, она смутилась. — Здесь больше...
— Это всё вам, — отрезал я. — За помощь. И за то, что откликнулись.
Я не стал ждать её ответа. Снял обувь и шагнул вглубь квартиры. Меня тянуло туда, в комнату с закрытой дверью, как магнитом. Я знал, что она там.
Открыл дверь и заглянул внутрь.
Маленькая девочка. С русыми, растрёпанными во сне волосами. Лежала в кроватке, уткнувшись носом в подушку. Спала детским сном — глубоким, безмятежным, раскинувшись звёздочкой, будто пытаясь занять всё пространство вселенной.
Самая красивая девочка. Самая милая и прекрасная.
Моя.
Что-то в груди сжалось с такой силой, что заныло под рёбрами. Я не помнил, как опустился на колени перед кроватью. Просто оказался там. На полу, не в силах оторвать от неё взгляд.
Я смотрел, как она дышит. Как вздымается её маленькая грудная клетка. Как ресницы лежат на щеках. Как пухлые губы чуть шевелятся во сне.
И боялся притронуться. Боялся, что от моего прикосновения, от моей грубой, грешной руки, этот хрупкий мирок рассыплется, как сказка на рассвете. Она была реальностью, более осязаемой, чем всё, что я знал до этого. И одновременно — самым невероятным чудом.
Я сидел на коленях и просто смотрел. Впитывал каждую чёрточку её лица. И чувствовал, как внутри, под грудью, где все эти годы была пустота, что-то щемящее и горячее начало медленно, болезненно расправляться, наполняясь новым, оглушительным смыслом.
Дочь. Моя дочь.
Глава 22
Я стояла в дверях и смотрела на него. На его широкую спину, сгорбленную перед кроваткой. На то, как он, такой огромный и сильный, опустился на колени перед этим маленькой дочкой. В его позе была такая обнажённая боль, что у меня в груди всё сжалось. Щемящее чувство сдавило грудь.
Он не двигался, просто смотрел, словно боясь спугнуть момент.
— Денис, — тихо позвала я.
Он медленно повернул голову.
— Идём на кухню, — позвала его. — Будешь чай?
Он молча кивнул, словно во сне, и поднялся с колен, бросив последний, жадный взгляд на спящую Катю. Он вышел из комнаты, и я прикрыла за ним дверь.
По дороге на кухню он замедлил шаг у приоткрытой двери в спальню мамы. Обернулся ко мне.
— Мама здесь? — тихо спросил он.
Я лишь кивнула. Он осторожно толкнул дверь и заглянул внутрь. Мама не спала. Она лежала на подушках и смотрела на него своими ясными, всё понимающими глазами.
— Здравствуйте, мама, — сказал Денис, и его голос, обычно такой твёрдый, прозвучал неожиданно мягко.
Он подошёл к кровати. Мама попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, нечленораздельный звук. Денис, не колеблясь, взял её исхудавшую руку в свою большую ладонь.
— Не переживайте, — сказал он, чётко, глядя ей прямо в глаза, как будто давая присягу. — Всё будет хорошо. Теперь я буду рядом. И о вас позабочусь, и о Лере. И о Катюше тоже.
Он говорил не для утешения. В его словах была стальная уверенность, та самая, что заставляла верить ему даже в самом безнадёжном деле. Мама закрыла глаза, и одна слеза скатилась по морщинистой щеке. Но теперь в этом была не только боль, но и облегчение.
— Спокойной ночи, — тихо сказал Денис, положил её руку обратно на одеяло и вышел, притворив за собой дверь.
На кухне я уже ставила угощения на стол. Руки дрожали. Я поставила на стол тарелку с пирожками, которые спекла сиделка, налила себе чай, а Денису — кофе, который он всегда предпочитал.
Мы сели друг напротив друга. Тишина повисла между нами густая и тяжёлая, как смола. Столько всего нужно было сказать, столько объяснить, но слова застревали в горле. Я боялась сказать что-то лишнее, чтобы не разбить это хрупкое, только что возникшее перемирие.
Денис первым прервал молчание, как человек дела, привыкший брать ситуацию под контроль.
— Слушай, Лера. Завтра с утра нужно решить несколько вопросов. Первое — официально оформить перевозку Матвея. Я уже дал команду, но нужны твои подписи. Второе — найти хорошего невролога и психолога для него, амнезию нужно грамотно лечить. Третье, — он сделал глоток кофе, его взгляд стал острым, — нужно разобраться с его начальством. Они до сих пор не отдали расчёт. Я с ними поговорю. На реабилитацию много денег понадобится. И четвёртое... — он посмотрел на меня прямо, и в его глазах читалась непоколебимая решимость. — Четвёртое — Катя. Я хочу быть её отцом. По-настоящему.
Я молчала, понимая, что он прав. Но отголоски прошлых обид не давали так просто согласиться на это.
— И ещё, завтра же свяжусь с одним знакомым врачом, хорошим специалистом, — продолжал он. — Будь готова, что нам нужно будет отвезти твою маму на полноценное обследование. Сиделку для Кати на этот день я найму, чтобы ты могла...
— Подожди, Денис, — прервала его и подняла руки, словно пытаясь остановить мчащийся поезд. Голова шла кругом от этого напора. — Ты что, решил взять опекунство надо мной? Думаешь, я все эти годы сама ничего не делала? Не пыталась найти врачей, не стояла в очередях, не билась за каждую льготу?
Он не стал спорить или оправдываться.
— Я верю, что ты сделала всё, что было в твоих силах, — сказал он тихо. — И я знаю, как это — биться в одиночку. Но сейчас ситуация другая. У меня связей больше. Я могу договориться. Выбить для твоей мамы всё, что ей положено — лучшие процедуры, лекарства, чтобы ей не приходилось месяцами ждать талона и тебе не пришлось просить и унижаться. — Он наклонился чуть вперёд, и его глаза приковали меня к месту. — Разве ты не хочешь, чтобы твоей маме стало лучше? Быстрее?
Глупый вопрос, конечно, я хотела. Больше всего на свете. Но он ворвался в мою жизнь, в мой налаженный, хоть и трудный быт, как ураган, сметая всё на своём пути. И это пугало.
— Я просто... не хочу, чтобы ты всё решал сам, — выдохнула я, сжимая кружку в ладонях. — Как это было раньше. Когда твоё слово было законом, а моё мнение ты просто не слышал. Я не та наивная девочка, Денис. Я многое пережила, многому научилась. Я сама справлялась. И мне не нравится, когда ты не считаешься со мной.