Чарли Ви – Бывшие. Папина копия (страница 3)
— Алёнушка, всё хорошо. Я здесь.
Моя рука сама гладила её по волосам, как будто я знал как надо успокаивать детей. На самом деле я всегда держался от них подальше. Не знал, не умел и не практиковал. Истерики, психи, манипуляции слезами, вот что я видел у детей своих знакомых. Алёна была не такая. Не знаю, откуда я это взял. Как будто чувствовал, что эта девочка другая. У Вероники точно не может быть вредной дочери.
Алёна всхлипнула и прижалась ещё сильнее, словно искала во мне защиту от всего мира. И я, абсолютно сбитый с толку, стоял и не мог понять, почему этот чужой ребёнок, дитё неизвестного мужчины, так безоговорочно доверился мне, словно чувствуя что-то, чего не чувствовал и не понимал я сам.
Инстинктивно, почти не думая, я развернулся и вышел с ней в коридор, прижимая к себе этот маленький, тёплый комочек.
В полумраке тихого больничного коридора я сел на старый диванчик, приткнутый у стены. Усадил Алёну к себе на колени. Она не отпускала мою шею, а я не отпускал её, продолжая автоматически гладить её по спине, чувствуя, как напряжение понемногу покидает её хрупкое тельце.
Из-за угла выглянула медсестра, которая привела меня. Увидев нас, она умилённо улыбнулась, сделала одобрительный жест рукой и скрылась, оставив нас наедине.
Тишину нарушало только мерное гудение какого-то прибора и гул ламп. Алёна, наконец, ослабила хватку, отодвинулась совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня. Её большие, всё ещё влажные от слёз глаза, казалось, впитывали каждую черту моего лица, освещённого тусклым светом люминесцентных ламп.
В них читался не просто испуг, а какая-то глубокая, недетская надежда.
— Папа… ты пришёл? Забрать меня? — произнесла она почти шёпотом.
Меня будто ударили током. Вся кровь отхлынула от лица, а потом снова прилила, заставив гореть щёки. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни звука.
В голове пронёсся вихрь мыслей, каждая безумнее предыдущей.
Глава 4
Её слова повисли в воздухе, а потом она снова прижалась ко мне, зарывшись лицом в мою шею. Её шёпот был таким тихим, что я почувствовал его скорее кожей, чем услышал ушами:
— Ты только никому не говори, что я тебя так назвала... а то мама меня ругать будет.
Моё сердце сжалось в комок. Оно билось где-то в горле, тяжёлое и гулкое. Но прежде чем я успел что-то понять или почувствовать, она отстранилась, и в её глазах, огромных и синих, как омут, вспыхнул новый, взрослый и страшный страх.
— А мама?.. — голос её дрогнул. — Где мама? Она… она умерла?
Её подбородок задрожал, но она стиснула маленькие кулачки и смотрела на меня, не моргая, изо всех сил пытаясь удержать слёзы. В этой детской, отчаянной попытке быть сильной было что-то такое щемящее и беззащитное, что у меня в груди заныло.
— Нет! — вырвалось у меня слишком резко и громко для больничного коридора. Я понизил голос, наклонившись к ней. — Нет, Алёна, нет. Мама не умерла. С ней всё хорошо. Просто она во взрослом отделении. Там, где лежат только взрослые. Ей нужно немного полечиться, а детям туда нельзя. Вот и всё.
Она смотрела на меня с недоверием, и в её взгляде читалась такая глубокая, не по-детски горькая мудрость, что мне стало не по себе.
— Ты врёшь, — тихо сказала она. — Взрослые всегда врут.
У меня сжались кулаки. Передо мной сидел не просто испуганный ребёнок. Сидел маленький, травмированный человек, который уже столкнулся с потерей и предательством мира взрослых и теперь ждал от него только худшего.
Я взял её за плечи, совсем чуть-чуть, чтобы она посмотрела на меня, и сделал своё лицо максимально серьёзным и твёрдым. Таким, каким оно бывало на службе, когда нужно было взять себя в руки и действовать.
— Слушай меня, Алёна, и запомни раз и навсегда, — сказал я, глядя прямо в её глаза. — Может, взрослые и врут. Но я — нет. Я никогда не вру. И если я сказал, что с твоей мамой всё хорошо, что она жива и просто лечится, — значит, так оно и есть. Поняла?
Она замерла, изучая моё лицо с недетской проницательностью, словно ища в нём малейшую фальшь. Искала и, кажется, не находила. Её собственное личико понемногу расслаблялось, напряжение уступало место усталости и, возможно, крошечной искорке доверия.
Она кивнула, совсем чуть-чуть.
— Поняла, — прошептала она и снова прильнула ко мне, на этот раз просто ища утешения, а не защиты от смерти. — А ты… ты останешься?
На этот не простой вопрос у меня был ответ. Остаться я точно не мог, так же как и забрать. я боялся расстроить её, боялся, что она расплачется. Но раз пообещал, надо было ответить правду.
— Сейчас — нет, — сказал я честно. — Сейчас мне придётся уйти, но завтра я вернусь.
Она грустно вздохнула, опустила голову, принимая мои слова.
Я сидел, покачивая её на руках, чувствуя, как её дыхание становится всё глубже и ровнее. Её маленькая ручка разжала хватку на моей куртке и безвольно упала.
Стресс, испуг, слёзы — всё это, наконец, отпустило её, и она погрузилась в исцеляющий сон. Её щека прижалась к моей груди, и в этот момент что-то в моей собственной душе болезненно сжалось. Когда-то я мечтал о вот такой дочке. Думал, вернусь после контракта, вернусь домой, Ника дождётся меня, а вышло, так что она не дождалась.
Мне моя мать рассказала, что Ника родила. А сама Ника ни строчки не написала и ни разу не позвонила.
Думал, ли я, что это предательство? Конечно.
Поэтому и пошёл добровольцем, когда началась мобилизация.
Я сидел, смотрел на милое личико девочки, которую ненавидел все пять лет её существования. А теперь даже боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкую идиллию. и не мог насмотреться на знакомые черты.
Из-за угла бесшумно выплыла медсестра. Она посмотрела на спящую Алёну, потом на меня, и её строгое лицо смягчилось.
— Ну всё, папа, — сказала она тихо, подходя ближе. — Хватит на сегодня. Ребёнку нужен покой, а вам — лечение. Идите домой, отоспитесь.
Мне так не хотелось отпускать Алёну. Оставлять эту маленькую, беззащитную девочку одну в этой холодной, чужой больнице. Казалось, если я её отпущу, связь порвётся и всё это окажется сном.
— Можно ещё немного? — тихо попросил я, и в моём голосе прозвучала несвойственная мне слабость.
— Нельзя, — её шёпот был твёрдым и неумолимым. — Правила есть правила. Вы и так тут дольше, чем полагается. Завтра придёте. С утра, с документами.
Она сделала ударение на последнем слове, и до меня, наконец, дошёл её намёк.
— Какие документы? — растерянно пробормотал я. — Я же говорил, всё сгорело…
Медсестра вздохнула, явно испытывая ко мне какую-то смесь сочувствия и раздражения.
— Ну, св-во о рождении на госуслугах, должно быть! Распечатайте! Там же она у вас, как дочь записана, я надеюсь? — она посмотрела на меня с немым вопросом, и мне показалось, что в её взгляде мелькнула тень подозрения.
Я молча кивнул.
— Ну вот и отлично, — она уже брала сонную Алёну с моих рук. Девочка хмыкнула во сне, но не проснулась. — Придёте завтра с бумажкой. Всё уладите. А сейчас — марш домой, самого себя подлечить. Вид у вас, будто вас самого через мясорубку прокрутили.
Она развернулась и понесла её обратно в палату. Я поднялся с дивана, и ноги вдруг стали ватными. Пустота, которую всего несколько минут назад заполняло тёплое, доверчивое тельце, теперь казалась бездонной.
Я не мог уйти, не попрощавшись. Не мог просто бросить её. Сделав несколько неуверенных шагов к двери палаты, я заглянул внутрь. Медсестра уже укладывала Алёну под одеяло. Та повернулась набок и что-то прошептала во сне.
— Спи, малая, — прошептал я тихонько, как будто она могла меня услышать. — Я вернусь завтра.
Развернулся и побрёл к выходу, пошатываясь от усталости и эмоциональной опустошённости. Её слова звенели в ушах: «…она у вас как дочь записана, я надеюсь?»
Холодный вечерний воздух снова ударил в лицо. Я остановился, прислонился лбом к холодному стеклу двери и закрыл глаза. Завтра. Завтра мне надо прийти сюда и либо солгать что-то ещё грандиозное, либо признаться во всём.
Может, поговорить с Алёниной бабушкой? — неожиданно озарила мысль. — Ника ведь вряд ли мне что-то расскажет. А её мать всегда относилась ко мне отрицательно, даже когда мы с Никой ещё просто дружили. Но может Мария...как же её, блин отчество забыл, хоть немного прояснит историю с рождением девочки.
Потмоу что мне не давали покоя слов Алёны. То, как она назвала меня папой. Как будто она точно это знала. Просто в голове не укладывалось, почему Ника запретила ей об этом говорить. Могла бы вообще тогда ребёнку не рассказывать. Но зачем-то сказала ей, что я её папа? Всё походило на какой-то сумбур. И мне хотелось разобраться.
Я вызвал такси и отправился домой в свою квартиру, где, несмотря на усталость, долго не мог уснуть.
Глава 5
Утро врезалось в сознание резким телефонным звонком, будто отбойный молоток по свежим швам на голове. Я вздрогнул, с трудом отрываясь от подушки. В голове гудело, тело ныло, как после ночной смены на разборе завалов. Сквозь сон мне почудился сладкий запах детских волос и тепло на груди, но реальность была холодной и пустой.
Телефон не унимался. Я с трудом нащупал его на тумбочке.
— Алло? — мой голос прозвучал как скрип ржавой двери.