Чарли Ви – Бывшие. Папина копия (страница 2)
— Ничего, — мой голос прозвучал хрипло и глухо, будто из-под земли. — Со мной всё нормально.
Я отстранил его и, шатаясь, пошёл к носилкам. Стоял рядом и смотрел, как они борются за неё. Как накладывают маску, фиксируют голову, вводят что-то в вену. Её лицо было бледным и безжизненным, и от этого сжималось что-то внутри, холодное и тяжёлое. В горле встал комок. Рука сама потянулась — остановить, оттолкнуть их, дать ей вздохнуть… Но я лишь сжал кулаки.
Предала. Родила от другого. Но видеть её такой…
Носилки резко поехали к «скорой». Дверцы распахнулись, её вкатили внутрь. Туда же, бережно, передали и девочку. Алёнку.
Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, движимый каким-то неосознанным порывом.
— Вы кто им? — резко спросил санитар, преграждая путь.
Я замер. Кто я? Бывший любовник? Обиженный дурак? Чужой человек.
— Никто, — выдавил я.
— Так, и ты тоже сюда давай, — вдруг вмешалась медсестра, указывая на меня. — У тебя всё лицо в крови, и сотрясение не исключено. Забирайся!
Меня почти втолкнули в салон. Я грузно рухнул на жёсткое сиденье. Прямо напротив, другая медсестра держала на коленях тот самый маленький комочек в розовой пижамке. Алёнку.
Машина тронулась, завывая сиреной. Девочка тихо плакала, всхлипывая и зажимая ручонками рот. Её глаза, огромные и испуганные, блуждали по салону и на секунду зацепились за меня. Те самые глаза. Её глаза.
Я не выдержал.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Алёна, — прошептала она всхлипывая.
Сердце упало куда-то в ботинки.
— Это… твоя мама? — снова спросил я, уже зная ответ, но отчаянно нуждаясь в его подтверждении. Или опровержении.
Девочка кивнула, и её лицо снова исказилось от готовых хлынуть слёз.
— Да… это мама…
— Эй, ты там вообще! — резко обернулась ко мне медсестра, прижимая к себе ребёнка. — Не видишь, девочка в шоке, плачет! Хватит вопросы задавать, не до тебя!
Она отвернулась, начала что-то шептать девочке на ухо, укачивать её. Вокруг Алёны засуетились, проверяя пульс, дыхание.
А я просто сидел и смотрел на неё. На эту маленькую девочку с синими глазами. И чувствовал, как по мне ползёт ледяная, всё сковывающая пустота. Пустота, в которой не осталось ни ненависти, ни обиды. Одно сплошное, оглушительное «почему?».
В приёмном отделении царил привычный для хаос — приглушённые голоса, скрип колёс каталок, запах антисептика, перебивающий едкий дым, въевшийся в мою одежду.
Алёну сразу же увесли по коридору. Я видел, как она обернулась, её испуганный взгляд скользнул по мне, прежде чем дверь закрылась.
Веронику внесли на носилках, и она скрылась за дверями реанимации. Меня же, самого целого из всей этой троицы, усадили на табуретку у поста медсестёр. Ко мне подошёл уставший врач-интер.
— Давайте посмотрим, что у вас с головой, богатырь, — его пальцы уверенно раздвинули волосы, коснулись раны. Я вздрогнул, но не от боли — от прикосновения к реальности. — Так… рассечение. Будем чистить и зашивать. Сотрясение, ясное дело. И дыхание хриплое вы этим дымом надышались знатно.
Процедура заняла время. Обезболивающий укол, холодный спирт, неприятное ощущение иглы, стягивающей кожу на лбу. Я покорно сидел, не дергаясь, и не издавая ни звука, глядя в белую стену перед собой и ничего не видя. Это царапина по сравнению с тем, что было, когда я служил.
В ушах стоял не вой сирены, а тихий, надрывный шёпот: «Это мама…»
Врач что-то говорил мне о покое, наблюдении, возможных головокружениях. Я кивал, автоматически засовывая в карман боёвки листок с рекомендациями. Мне сделали укол, выдали таблетки. Наконец, отпустили.
Я вышел из больницы. Вечер был пронзительно-холодным после адского жара. Воздух обжигал лёгкие. Я несколько минут просто стоял, уставившись перед собой на клумбу с шафранами.
«Езжай домой. Выспись. Завтра разберёшься», — голос разума звучал в голове устало и логично. Это было правильно. Разумно.
Надо вызвать такси. Позвонить начальнику оповестить что всё хорошо.
Но ноги не шли. Как будто меня что-то держало здесь.
Я не мог уехать. Не мог оставить это здесь. Вопросы, острые, как осколки, впивались в мозг, не давая дышать. Кто он? Где он? Почему она молчала? Знает ли что случилось? Приехал ли к ней сейчас? И этот ребёнок… этот ребёнок с её глазами…
Внутренний голос твердил, что я идиот, что лезу туда, куда меня не звали, что снова нарываюсь на боль. Но нытьё в груди, тупая, ноющая боль в сердце была сильнее, чем под свежей повязкой на лбу.
Сердце, чёрт возьми, не хотело слушать доводов разума. Оно понимало только одно — я должен знать. Должен убедиться, что с ними всё… что они…
Я закурил. Рука дрожала. Я снова был там, в том горящем доме, чувствовал её лёгкий вес на своих руках, видел её бледное лицо.
И понимал, что пока я не узнаю, что с ними, я никуда не уеду. Даже если мне придётся просидеть здесь до утра. Даже если это глупо. Даже если это больно.
Просто потому, что иначе я не успокоюсь.
Глава 3
Сигарета давно прогорела, оставив на пальцах едкий запах. Я швырнул окурок в урну и, не дав себе времени передумать, решительно направился к входу в приёмное отделение. Теперь, когда решение было принято, ноги несли меня твёрдо, несмотря на лёгкое головокружение.
За стойкой дежурной медсестры, заваленной бумагами, сидела женщина в возрасте, с усталым, но внимательным взглядом. Она подняла на меня глаза, оценивающе скользнув по моей закопчённой форме и свежей повязке на лбу.
— Вам чего, товарищ? — спросила она, не отрываясь от заполнения какого-то журнала.
— Я… я хочу узнать про женщину и девочку, которых только что привезли с пожара на Садовой, — голос мой звучал хрипло и неуверенно.
— Фамилия? — медсестра уже повернулась к компьютеру, готовая набрать запрос.
И тут меня будто окатило ледяной водой. Фамилия. Я замер. Я знал только одну её фамилию. Девичью. Назарова. Вероника Назарова. А ведь она наверняка вышла замуж. Носит фамилию того… того человека. Отца ребёнка. Сердце сжалось от едкой, жгучей боли.
— Назарова, — выдавил я, почти не надеясь на успех. — Вероника Назарова.
Медсестра что-то пробормотала себе под нос, застучала по клавишам. Прошла вечность. Она хмурилась, листая электронную картотеку.
— Она в реанимации. Состояние тяжёлое, отравление продуктами горения, ожоги дыхательных путей. Несколько дней точно будет там, пока не стабилизируется.
Сердце гулко стукнуло в груди от волнения. Реанимация. Так, успокоился, взял себя в руки. Главное жива и дышит. Восстановится.
— А… а девочка? — тихо спросил я. — Её дочка, Алёна? Как она?
Медсестра посмотрела на меня пристально, её взгляд стал изучающим.
— А вы кто будете? Родственник?
Голос разума кричал: «Скажи «нет» и уйди!»
— Я… отец, — ответил я и сам ошарашено замер, услышав свой голос.
Лицо медсестры смягчилось, в нём появилось сочувствие.
— Так вы за дочкой приехали? — спросила она уже гораздо мягче.
Я, всё ещё в шоке от собственной наглой лжи, просто кивнул.
— Документы при вас? Свидетельство о рождении? Без документов мы ребёнка не отдадим, сами понимаете.
Документы. Бля, документы же. Точно. Мозг лихорадочно соображал, но, видимо, удар балкой по голове не прошёл бесследно.
— Какие документы? — возмутился я. — Мы с пожара! Всё сгорело! У неё ничего нет! Я просто хочу знать, что с ней. Хотя бы пустите меня к ней, ей ведь страшно одной, она же маленькая!
Я говорил с жаром и видел, как строгое выражение лица медсестры тает. Она вздохнула, оглянулась по сторонам и махнула мне рукой.
— Ладно, идите за мной. Только тихо и ненадолго. И никому ни слова!
Она провела меня по длинному коридору, свернула в боковое крыло и открыла дверь в небольшую палату. В комнате стояли четыре кровати. На одной, под клетчатым одеялом, лежала Алёнка. Она не спала, а сидела, поджав коленки, и смотрела в стену широкими, испуганными глазами.
Увидев меня, она замерла на секунду. А потом она сорвалась с кровати и, подбежав, буквально вцепилась в мою ногу. Я поднял её на руки, она обвила мою шею тонкими ручками и прижавшись ко мне всем своим маленьким, дрожащим тельцем.
Я застыл, ошеломлённый. Мои руки, казалось, сами собой обняли её, прижали к себе. Я почувствовал, как она вся напряжена, как бьётся её крошечное сердце. Я наклонился к ней и прошептал, сам не понимая, откуда берутся эти слова: