Чарли Ви – Бывшие. Папина копия (страница 5)

— Отойди, Артём, — приказала она. — Иначе я вызову охрану. И милицию. И расскажу всё, как есть. Что ты преследуешь нас, врёшь ребёнку.

Её слова били точно в цель. Я был в тупике. Силы были не равны. Она — законная бабушка с документами. Я — никто. Сотрудник охраны уже с интересом смотрел в нашу сторону.

В этот момент Алёна вырвалась из её ослабевшей хватки и бросилась ко мне, обхватив мои ноги.

— Не уходи! — она заплакала, вжимаясь в мои джинсы. — Пожалуйста, не уходи! Я ждала тебя. Мне мама говорила, что ты не придёшь, а ты пришёл. Ты же не плохой. Плохие не спасают людей от пожара.

Сердце разрывалось. Я опустился на колени перед ней, не обращая внимания на окружающих, и обнял её.

— Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — бормотал я, гладя её по спине. — Я никуда не ухожу. Я просто… поговорю с бабушкой.

Я поднял на Марию Фёдоровну взгляд. В её глазах была яростная, безумная борьба. Страх за дочь? За внучку? Или страх перед правдой, которая вот-вот должна была вырваться наружу?

— Дайте мне пять минут, — тихо, но твёрдо сказал я ей. — Не здесь. Где-нибудь в стороне. Ради неё. — Я кивнул на Алёнку, которая всё ещё плакала у меня на плече.

Мария Фёдоровна смотрела на нас — на меня, стоящего на коленях, и на её внучку, вцепившуюся в меня, как в единственное спасение. Её плечи сгорбились. Она молча кивнула, отвернулась и отошла к окну, давая мне успокоить ребёнка.

Я поднялся с колен, всё ещё прижимая к себе Алёну. Её слёзы медленно стихали, сменяясь прерывистыми всхлипываниями. Я поймал взгляд медсестры — та делала вид, что занята бумагами, но украдкой наблюдала за нами. Охранник у входа тоже не сводил с нас глаз, готовый в любой момент вмешаться.

— Алёнушка, — тихо сказал я девочке, — посиди тут с тётей, хорошо? Я сейчас вернусь.

Медсестра, поняв намёк, кивнула и мягко взяла Алёну за руку.

— Пойдём, солнышко, я тебе конфетку дам, — увела она её к своему посту.

Я медленно подошёл к Марии Фёдоровне, стоявшей у окна и смотрящей в пустоту. Она казалась внезапно постаревшей и сломленной. Говорить нужно было жёстко и прямо. Как на допросе.

— Я не уйду, пока не узнаю всё, — начал я, глядя на её профиль.

Она молчала, поджав губы.

— Алёна моя? — спросил без прелюдий и наводящих вопросов.

Она резко обернулась ко мне, и в её глазах вспыхнула ненадолго притихшая злость.

— Ты бросил её, а теперь ещё смеешь предъявлять какие-то претензии. Скажи спасибо ещё, что ребёнка сохранила. Потому, что я против была. Такие, как ты не заслуживают детской любви. Поматросил и бросил девчонку. Свобода голову вскружила? А она ждала тебя! Месяц, два, шесть... Плакала каждый день! поэтому даже не смей, слышишь, не смей нас в чём-то обвинять! Живи своей жизнью, как и жил до этого. И не пудри мозги девочке. Она ранимая. Ей и так нелегко, а ещё ты тут нарисовался. Дочка у него, видите ли, появилась. Нет у тебя никакой дочки, — торопливо шептала Мария Фёдоровна. А у меня от её слов в голове всё переворачивалось. Ведь я помнил, что было всё совсем не так.

Глава 7

Вероника

Сознание возвращалось ко мне медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Сначала я почувствовала боль — острую, жгучую в горле, ноющую во всём теле. Потом услышала мерный писк аппаратуры и приглушённые голоса за стеной. И наконец, открыла глаза.

Белоснежный потолок. Стеллаж с капельницами. Я в больнице. Память накрыла обрывками: огонь, дым, крик Алёнки... Сердце сжалось от ужаса.

— Алёна... — попыталась я крикнуть, но вместо голоса получился лишь хриплый шёпот.

Я метнулась глазами по палате, ища её, но кроме меня здесь никого не было. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Где она? Жива ли? Или... Нет, лучше не думать.

Я попыталась приподняться, но тело не слушалось, голова закружилась. Пришлось лечь назад, беспомощно глядя в окно. За стеклом был серый больничный двор и кусочек хмурого неба. Таким же серым и безнадёжным было всё внутри. Где моя девочка? Кто с ней?

Дверь в палату скрипнула. Вошла медсестра — молодая, улыбчивая, с градусником в руке.

— О, вы уже проснулись! Ну как самочувствие? — бодро спросила она, подходя ко мне.

Я схватила её за руку, сжала изо всех сил, хотя сил почти не было.

— Девочка... — просипела я, глотая воздух. — Моя дочка... Алёна... Где она?

Медсестра улыбнулась, и от этого стало чуть-чуть легче. Значит, всё не так плохо.

— Не волнуйтесь, с вашей дочкой всё в порядке! Её уже выписали. Бабушка забрала.

От этих слов стало одновременно и легче, и тяжелее. С ней всё хорошо. Она жива, здорова. Но... её забрала мама. А мама... Мама не любила сидеть с Алёнкой. Она вообще её не любила. Во всяком случае у меня было такое ощущение.

— Она... она не испугалась? — спросила я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

— Кто? Дочка? — медсестра померила мне температуру. — Нет, вроде бы ничего. Немного напугана, конечно, но дети, они крепкие. Выздоравливает быстрее нас, взрослых.

Она что-то записала в график, потом посмотрела на меня внимательнее.

— А вам повезло, — сказала она тише. — Вас пожарный вынес без сознания. Говорят, он вас прямо из самого пекла вытащил. Герой.

В груди что-то ёкнуло. Пожарный... Спаситель... Почему-то в голову полезли глупые, отрывчатые воспоминания. Артём... Он тоже хотел стать пожарным... когда-то давно...

Я смахнула навязчивую мысль. Какая разница, кто меня спас. Главное, что Алёна жива.

— Скажите... — снова зашептала я. — Я могу позвонить? Маме? Узнать про дочку?

Медсестра покачала головой с сожалением.

— Телефоны у нас пока нельзя. Вам бы отдыхать, а не волноваться. Всё узнаете, как окрепнете. Держитесь, — она улыбнулась мне ещё раз и вышла из палаты.

Дверь закрылась, и я снова осталась одна со своими страхами. Я закрыла глаза, и перед ними встал образ Алёны — её смех, её доверчивые глаза, её объятия перед сном.

«Мама, а папа когда-нибудь придёт?» — снова и снова звучал в голове её голосок.

И снова — щемящее чувство вины перед ней.

Память, коварная и безжалостная, потянула меня в прошлое, туда, где не было ни дыма, ни боли, ни этого щемящего страха за ребёнка. Туда, где был он.

Мы встретились на городском празднике. Он стоял чуть в стороне от компании своих друзей, высокий, молчаливый, с таким серьёзным взглядом, что мне сразу стало интересно о чём он думает.

Он первым начал разговор. Говорили обо всём на свете, и я, как дурочка, уже к концу вечера понимала — это он. Тот самый.

Помню наш первый раз. У него в дома. Неловко и стремительно. Он потом обнял меня и сказал, разглядывая потолок:

— Вот закончу учёбу, устроюсь, и поженимся. Хорошо?

Вместо ответа прижалась к его плечу и закрыла глаза от счастья. Я верила каждому его слову. Для меня его слово было законом, истиной в последней инстанции. Если Артём сказал — значит, так и будет.

А потом он пришёл и сказал, что уходит служить. По контракту.

— Денег там хороших платят, Ник. Быстро скопим на свою квартиру. Не надо будет по съёмным мыкаться.

Я смотрела на него и не понимала. Зачем? Почему? Мы и так могли всё... медленно, но верно. Мне не нужны были его деньги. Мне нужен был он. Рядом. Каждую ночь. Каждое утро.

Но я была глупой, наивной девочкой, которая боялась показаться назойливой, непонимающей, которая боялась, что он подумает, что я не верю в него. Я проглотила слёзы и кивнула.

— Конечно. я буду ждать.

Я провожала его на вокзале, стараясь не реветь. Он обещал звонить, писать. Первое время так и было.

Редкие, быстрые звонки из части, короткие смски: «Со мной всё хорошо, я тебя люблю».

Я жила этими весточками, засыпала с телефоном в руке, вставала с мыслью о нём. А потом звонки стали реже. Смски — короче. А потом и вовсе прекратились.

Я уже ходила с его ребёнком под сердцем, ещё не зная об этом. Тошнило по утрам, кружилась голова, а я списывала всё на стресс и тоску. А потом тест показал две полоски.

Я сидела на полу в ванной и плакала от страха и счастья.

Первой мыслью было — рассказать Артёму.

Но как? Он не звонит. Не пишет. Я стучалась в его соцсети — он не заходил. Я звонила на его старый номер — он был отключён.

И тогда я пошла к его матери. Может, у него новые контакты? Может, что-то случилось?

Её лицо, когда она открыла дверь, я запомню навсегда. Холодное, отстранённое, без единой морщинки участия.