Чарли Ви – Бывшие. Папина копия (страница 6)
— Вероника? Ты чего тут? — спросила она, даже не приглашая войти.
— Ирина Витальевна, я не могу найти Артёма. Он не выходит на связь. У меня... у меня важные новости, — я пыталась улыбаться, но губы не слушались.
Она посмотрела на меня свысока, и в её глазах было что-то вроде жалости, но такое ядовитое, такое унизительное.
— А, новости... — протянула она. — Ну, знаешь, детка, он тебе вряд ли обрадуется. У него там, на службе, всё серьёзно сложилось. Девушка у него там… из хорошей семьи. Так что не надо ему мешать. Иди своей дорогой, забудь.
Она захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я стояла перед воротами, обняв себя за живот, и не могла понять, дышать мне или нет.
Девушка. Всё серьёзно. Не надо мешать.
Всё, во что я верила, рухнуло в один миг. Все его слова о любви, о свадьбе, о будущем оказались пылью. Я была для него просто глупой девочкой.
А теперь у него была «серьёзная» жизнь.
Идти к нему, звонить в часть, что-то выяснять, что-то требовать? Унижаться? Нет. Если он разлюбил — значит, и не любил вовсе. Значит, я не та, кто ему нужен. Выпрашивать любви я не умела и не хотела.
Я приняла решение. Рожать. Растить. Забыть. Я не сказала ему ни слова о ребёнке. Это было моей крохотной, горькой местью. Ты променял нас на свою «серьёзную» жизнь? Ну и живи. А мы проживём без тебя.
И словно в насмешку надо мной дверь палаты открылась и вошёл Артём. Только теперь он был больше, шире, мощнее и старше.
— Привет, Вероника! — поздоровался он. — Меня к тебе ненадолго пустили. Как ты?
Глава 8
Вероника
Артём сделал шаг вперёд.
— Как ты? — его голос был низким, заботливым, каким я его помнила. — Что врачи говорят? Дышать не тяжело?
Я лишь молча покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Каждый его вздох, каждый жест был до боли знакомым и в то же время — чужим. Он принадлежал другому времени, другой жизни.
— Я... даже представить не мог, что вчера... в том доме... окажешься ты, — он произнёс это с таким усилием, словно слова обжигали ему губы.
И тут озарение, яркое и болезненное, ударило меня. Вспышка пламени. Сильные руки, выносящие меня из ада. Запах дыма и его дыхательный аппарат.
— Так это... это ты меня...спас, — я прошептала, и мир закружился вокруг.
— Да, — он кивнул, и в его глазах читалось что-то сложное, недосказанное. — И Алёну тоже.
Имя дочери, произнесённое его голосом, заставило моё сердце бешено заколотиться. Он видел её. Говорил с ней.
— Она... — я сглотнула ком в горле. — Как она? Ты видел её после пожара?
— Она держалась молодцом, — в его голосе прозвучала тёплая нота, от которой стало одновременно сладко и больно. — Сильная девочка. В... в маму.
Он замолчал, будто собираясь с мыслями.
«Скорее в папу,» — пронеслось в голове. Я точно знала, что никогда не была такой сильной. Алёнка же была терпеливой, взрослой не по годам. И сколько бы я ни пыталась оградить её от мира, и любить за двоих, ей этого всегда было мало. Она любила отца, которого не знала никогда. И иногда мне казалось, что любила даже больше, чем меня.
— Вероника... она... — он запнулся и продолжил. —...где твой муж?
Лёд страха сковал мою грудь. Зачем он спросил про мужа?
— Зачем тебе? — резко спросила я, забыв и про боль в горле, и про дыхание. — Какая тебе разница?
— Просто интересно, — он сделал ещё шаг, и теперь я могла разглядеть усталость в его глазах, новые морщинки у висков. — Дети... они иногда такое выдают... Вчера она...
Он замолчал, и тишина в палате стала напряжённой.
— Что «вчера»? — я прошептала, уже чувствуя, что вопрос будет неприятным.
— Я зашёл к ней в палату, — признался он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Проведать. И она назвала меня папой.
Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенело. Ловушка, которую я сама себе расставила все эти годы, захлопнулась.
— Она... она перепутала, — я выдавила, отводя глаза в сторону. — У неё... шок. Ты её спас, вынес из огня. Она...
Я собрала всю свою волю в кулак, чтобы произнести самую чудовищную ложь в своей жизни.
— У неё папа погиб. Геройски. И я... я всегда говорила ей, что её папа — герой. Вот она и решила, что раз ты спас её... что ты... — голос мой прервался.
Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было каменным и каким-то потухшим. Он смотрел на меня, и мне почудилось, что он видит меня насквозь — всю мою ложь, весь мой страх, всю мою боль.
ЗАчем я показывала Алёне его фотографию? Мне просто так хотелось её приободрить, что я достала единственное фото Артёма и показала дочке. Я не думала, что судьба сведёт нас вместе ещё и так скоро. Да и не думала, что Алёна запомнит его внешность, и сможет узнать во взрослом мужчине того молодого парня со смеющимися глазами.
— Ясно, — наконец произнёс он тихо. Слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. — Герой. Погиб. Сочувствую.
Слово «сочувствую» повисло в воздухе, холодное и безжизненное, как надгробная плита. Оно хоронило под собой всё: наше прошлое, его боль, мою ложь. И на мгновение мне показалось, что это сработало. Что он поверил. Что кошмар закончился.
Но потом он усмехнулся. Коротко, беззвучно, скорее гримаса боли, чем улыбка. Он опустил голову, и в его позе читалось такое разочарование, такая усталая горечь, что мне тут же захотелось рассказать правду.
— А я уже подумал... — его голос был тихим, приглушённым, будто он говорил сам с собой. — Глупость, да? По времени почти сходится. Уже представил себе... всё.
Каждое его слово вонзалось в меня острее любого ножа. Он
Я покачала головой, заставляя себя быть твёрдой, холодной, непробиваемой. Последний бастион, который нельзя было сдать.
— Нет, — сказала я. — Она не твоя. Это мой ребёнок. И только мой.
Он медленно поднял на меня глаза. И в них не было ни гнева, ни ненависти. Был лишь бездонный, измученный вопрос. Он смотрел на меня так пристально, словно пытался прочитать правду не в моих словах, а в самой глубине моей души, сквозь все слои лжи и страха. Этот взгляд был невыносим. Он видел слишком много.
Мне захотелось закрыться, убежать, спрятаться. Но я могла лишь лежать, пригвождённая к больничной койке его пронзительным, всепонимающим молчанием.
Казалось, прошла вечность, прежде чем он снова заговорил. И когда он это сделал, в его голосе не было ни капли упрёка. Лишь какая-то странная нежность.
— Хорошая девочка, — произнёс он тихо, и слова его прозвучали как благословение, как прощание. — Очень... светлая.
— Думаю, у тебя не хуже, — выдохнула я.
Он замер, и на его лице промелькнула тень непонимания.
— У меня? — переспросил он. — У меня нет детей. И семьи тоже.
Я смотрела на него и не понимала. Как это нет семьи? А как же та? Другая? Которая была лучше меня.
— Ладно, я пошёл. Тут тебе фруктов немного принёс и сладкое.
Он поставил на тумбочку рядом с кроватью пакет.
— Давай, выздоравливай. Если нужна будет помощь, обращайся.
— Пока, — ответила я и кивнула.
Артём вышел. Оставив после себя и боль, и смятение в душе, и понимание того, что я до сих пор его любила. А ещё много вопросов, на которые я не надеялась получить ответы.
Глава 9
Я вышел из палаты и отошёл на пару шагов. Упёрся спиной в холодную кафельную стену коридора, стараясь заглушить хаос в голове ровным, механическим дыханием. В груди будто осколок застрял — острая, глухая боль, которую не вытащишь пальцами.
Вроде бы всё логично. Всё объяснимо. Девочка в стрессе, мать рассказывала о погибшем герое-отце. Я — пожарный, спас её. Она перепутала. Но почему тогда каждая её запинка, каждый испуганный взгляд, будто шлагбаум перед правдой, лишь сильнее загоняли меня в уверенность: она лжёт.
Я уже поверил. Поверил так сильно, что мысль о том, что Алёна не моя, причиняла почти физическую боль.
Мария Фёдоровна со своей ядовитой неприязнью, её торопливое «мы сами справимся», когда я спросил, куда они переедут... Словно стена, которую воздвигли вокруг девочки. А я-то хотел помочь. Знал ведь по работе — после пожара начинается адская волокита с документами, жильём, компенсациями. Одна женщина с ребёнком в этой мясорубке... Чёрт.
В кармане грубо и настойчиво заворчал телефон. Архип. Словно сканером прочуял моё состояние.