Чарли Хольмберг – Дым и Дух (страница 49)
Она не дышала. Не подавала признаков жизни – лежала, словно мертвая, с посиневшими губами.
– Нет, – затряс он ее. – Сэндис!
«Сколько она провела под водой с тех пор, как упала с моста? Неужели все кончено и она уснула вечным сном? Неужели…»
Но что это? На ее шее тонкой теплой ниточкой бился пульс.
Рон перекатил ее на живот и застучал кулаками по спине.
– Дыши. Дыши. Дыши.
Он колошматил ее, лупил что есть мочи. Хлипкая струйка воды заструилась у Сэндис изо рта, но она даже не вздохнула.
Чертыхаясь, Рон перевернул ее на спину, выхватил из кармана амаринт, не боясь, что его могут заметить случайные прохожие, и сомкнул ее холодную ладонь вокруг золотых лопастей. Сжал ее безвольные пальцы и заставил их закрутить волшебный артефакт.
Целое мгновение не происходило ничего. Рон уже потерял всякую надежду, как вдруг магия, проникнув в легкие Сэндис, извергла из нее целый фонтан воды.
Сэндис отчаянно, надсадно, одышливо закашлялась и начала хватать воздух открытым ртом. Рон расцвел.
Он посадил ее и прижал к груди, не замечая ее наготы. Сэндис была словно куль с мукой. Словно тряпичная кукла.
– Сэндис?
– Я знала… – тихо прохрипела она, водя по его лицу темными, стеклянными глазами. – Я знала, что ты придешь.
Коричневые зрачки закатились, и она упала в обморок.
Под кирпичом в стене дома, выходившего на пустынный переулок, Рон нашарил дверную ручку. Его нижняя рубаха, пропитавшаяся потом и речной водой, прилипла к спине. Верхнюю рубашку он отдал Сэндис, чтобы прикрыть стигму. О наготе ее он забыл даже думать.
Дверь отворилась внутрь, и Рон ворвался в коридор, смахнув в непроглядной тьме что-то с полки. Пинком захлопнул дверь. Он не сомневался, что за ним никто не следил: ротозеев, которые таращились на них с Сэндис, он в расчет не брал. Руки его затекли: он тащил ее от самого канала. Плечо, не дававшее о себе знать с той ночи на фабрике Хельдершмидта, подрагивало от боли.
Вскоре здесь объявится Арни Куртц: старый учитель ложился спать поздно, да и Рон постарался вовсю, подняв несусветный гвалт.
И точно – дверь квартиры, к которой примыкала тайная комнатка, беззвучно повернулась в петлях, и на пороге с керосиновой лампой в руке застыл Куртц собственной персоной. Рон как раз сбросил ногой с нижней полки матрас.
– Рон Комф, – неприветливо прошелестел учитель. – Мы же договорились, что ты сюда больше не вернешься.
– Другого выбора у меня не было. Помоги.
Куртц нахмурился, отставил лампу, преклонил колени и помог Рону расстелить матрас и набросить покрывала. Рон осторожно уложил на них Сэндис. Девушка не шевелилась и дышала тяжело и прерывисто, как человек, погрузившийся в омут бесконечного, цепкого кошмара.
– Что с ней? – нахмурился Куртц, вглядываясь в ее лицо.
– Упала в канал. «Алые» пронюхали про гостиницу, где мы остановились, и арестовали ее. Ну, она и воспламенилась.
Он не видел смысла таиться от Куртца: рано или поздно тот и сам обо всем догадается.
– Нумен? – Куртц распахнул глаза.
Рон кивнул.
Сурово сведя брови, Куртц ощупал Сэндис с головы до ног.
– Ничего не сломано. Но она может повредиться головой, если долго пробудет без сознания.
– Не повредится, – Рон присел в изголовье матраса. – С ней всегда так, когда она призывает Духа. На некоторое время лишается чувств.
– Ясно.
Между бывшим учеником и старым учителем повисла напряженная тишина.
– Знаешь, Рон, – прочистил горло Куртц, усаживаясь на корточки, – я бы очень хотел вам помочь, но здесь вам оставаться нельзя. Слишком опасно. Есть и другие люди, которые доверяют мне и этой секретной двери. Узнай про нее оккультники или хотя бы «алые», и многим несдобровать, не только мне.
– Я уверен, что хвоста за нами не было.
Конечно, оккультники и «алые» не бросят гоняться за ними после сегодняшнего происшествия (Рон на такое и не рассчитывал), и все же он надеялся, хотя и слабо, что полицейские примут смерть Сэндис за чистую монету.
– Однако я вынужден повторить: вам здесь оставаться нельзя.
– Да, – кивнул Рон, с трудом поднимая голову. Он валился с ног от усталости. – Но позволь нам здесь переночевать. Мне больше некуда ее вести.
– Хорошо. Но только на одну ночь, – тяжело выдохнул Куртц.
– Возможно, завтра я найду работу. Мне осталось проверить еще два тайника…
– Будь осторожен, Рон, – пробуравил его взглядом Куртц, и Рон испугался, что старый учитель примется читать нотации или цитировать книги, о которых Рон и слыхом не слыхивал, но Куртц лишь повторил: – Будь осторожен.
Рон кивнул.
Оттолкнувшись от пола, Куртц поднялся. Колени его звучно хрустнули.
– Там, на плите, – мотнул он головой, – сосиски с картошкой.
Оставив керосиновую лампу, он ушел на свою половину квартиры и запер дверь. Он всегда ее запирал. Рону оставалось только гадать, какие гости заходят к Куртцу в парадную дверь, и надеяться, что те придут не по их с Сэндис души.
Он так умотался, что кусок не лез в горло. Мысль о том, что надо подняться и сходить на кухню, наполнила его ужасом. Он повернулся к полкам и взял первую попавшуюся скатку. Всего на полке он насчитал шесть собранных в рулон матрасов. «Интересно, кто еще ими пользовался и как часто?»
Пока он разворачивал скатку, локти пронзило тупой болью. Разложив постель, Рон рухнул на матрас. В нос ударил запах воды. От них с Сэндис наверняка разило сточной канавой. «Может, подняться и погасить лампу? Или оставить ее гореть и позже оплатить Куртцу стоимость керосина?» Рон выбрал второе: за Сэндис нужен глаз да глаз, а в темноте за ней не особо-то приглядишь.
Он перекатился на бок и посмотрел на девушку. Он боялся, что она перестала дышать или дыхание ее сбилось, но нет – грудь ее вздымалась ровно, мерно и плавно. У Рона словно гора спала с плеч. С невыразимой теплотой и невесть откуда взявшейся нежностью, заполнившей грудь, он замер, приноравливаясь к ритму ее вдохов и выдохов, и начал дышать с нею в лад.
Если бы он сразу вернулся в гостиницу после визита в «Герех», он бы ее защитил, и ей не пришлось бы встретиться с «алыми» один на один.
«Твердыня Господня, как же она, должно быть, перепугалась.
Он жадно изучал ее лицо: нос с горбинкой, высокие скулы. Волосы ее почти высохли и беспорядочными прядями свисали на лоб. Чтобы придать завершенность ее чудесному образу, Рон вытянул ноющую руку и смахнул с ее щек пару локонов. Кожа ее была теплой, но не жаркой. Мягкой. Шелковистой. Зовущей.
Рука скользнула по плечу, затем ниже, по рукаву, до локтя. «Каково это – носить на своей спине стигму?»
Ну почему, почему его там не было? Он ведь всем сердцем
Сжав губы, он перекатился к краю, где их матрасы соприкасались, обнял Сэндис, прижал ее покрепче к своей груди, положил голову ей на макушку и закрыл глаза.
Ему почудилось, что Сэндис вцепилась пальцами в его рубаху, но так ли это было или ему просто померещилось, он не понял – его захлестнул сон.
Рон с трудом разлепил глаза: похоже, ночью кто-то насыпал и в них, и в горло целую пригоршню песка. Его мучила жажда. Сведенные судорогой руки затекли – вчера они вдосталь потаскали тяжестей. Сэндис не было, а ее матрас, аккуратно свернутый, лежал на полке. Из-за двери квартиры Куртца доносились голоса. Рон приподнялся на локте, прислушался, уловил звонкое щебетание Сэндис и снова повалился на ложе.
«Отлично. Она жива. Дышит. Радуется».
Он сел на матрасе и застонал. Напряженные мышцы отказывались повиноваться. Спину ломило, плечи и руки одеревенели. Еле-еле он дотянулся до вздувшихся на шее бугров и слегка размял их. Ткань на штанах, пропитавшись грязной водой, топорщилась и не гнулась. Рубашка… Рубашка пропала.
Скривившись и бормоча под нос обычные утренние проклятия, Рон поднялся на ноги и заковылял к двери в квартиру Куртца. Отворил ее и зажмурился, ослепленный ярким солнечным светом. Голова его на миг закружилась, словно с похмелья.
– Рон!
Голос Сэндис вернул его к жизни. Стряхнув дремоту и разогнав мельтешащие перед глазами радужные блики, он наконец-то заметил ее: она сидела за необъятным столом напротив Куртца, который с ехидной улыбочкой посматривал на Рона.
Сэндис, живая, здоровая и веселая, соскочила со стула. На ней было новое черное простенькое платье, которое невероятно ей шло. Темные волосы она причесала, забрала за уши и заколола шпильками.
Рон не мог отвести от нее глаз.
– Как здорово, что ты проснулся. Держи.
Подхватив с края столешницы миску с овсянкой, Сэндис поставила ее перед Роном. При этом она сияла так, словно преподнесла ему ключи от «Гереха». Затем она вприпрыжку вернулась на свое место и схватилась за какой-то кусок пергамента, который Рон прежде не заметил, – продранную карту Дрезберга, испещренную карандашными пометками в окрестностях Округа Три.
Превозмогая страшную боль в задубевшей спине, Рон со стоном опустился на стул. Овсянка пахла корицей и казалась несколько переваренной, однако, проглотив две ложки дымящейся каши, Рон почувствовал, как в нем просыпается зверский аппетит.