Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 40)

Благодарностей Эстер не хотела. Неужели я так плохо ее знаю? Неужели могла подумать, что, увидев несправедливость, она станет молчать? Тем более если речь о близком человеке. Я взяла ее руку в свою и поцеловала.

– Ну же, не стоит! Я же не принц Родольф из «Парижских тайн», – улыбнулась она. – Не будь рядом отца, что бы я могла? Ладно, поеду домой, а ты пока попробуй немного отдохнуть. Приходи завтра после обеда, выпьем кофе: я хочу узнать все в мельчайших подробностях. Но не сегодня, ты слишком устала, – и уже в дверях предупредила, что видела в почтовом ящике в вестибюле пару конвертов. – Похоже, тебе кто-то писал. Если неприятное или оскорбительное, не волнуйся, просто отложи, потом отдадим адвокату.

Впрочем, ничего неприятного в конвертах не оказалось, даже наоборот. Один, из банка, извещал о двенадцатом поступлении ежемесячной ренты мисс, которую я регулярно получала с января. На другом стоял штемпель Турина, и я поцеловала его, даже не успев распечатать. Потом заперла дверь, дважды повернув ключ, присела на край кровати и с колотящимся от волнения сердцем принялась читать. Первое письмо от Гвидо! И так на него похожее – доброе, нежное, искреннее! Не стану рассказывать, что там было написано, но до сих пор храню этот листок среди самых дорогих вещей. Единственное, что меня чуточку задело, хотя и было всего лишь еще одним знаком внимания и душевной щедрости, – Гвидо вложил в конверт переводные картинки для Ассунтины. «От попутчика в поезде, – приписал он сбоку, на узком краю бумаги, которую не надо мочить. – Уверен, они тебе понравятся. Девочки в Турине от таких без ума».

Придется написать ему, что Ассунтина уже не со мной. И отнести переводные картинки в приют, где ей, возможно, даже не разрешат принимать передачи. Но стоит ли рассказывать обо всем, что со мной случилось, то есть о том, какую жизнь, пользуясь отсутствием Гвидо, устроила мне его бабушка?.. Это еще только предстояло решить.

Я улеглась на кровать, прижала письмо к груди и, несмотря на ранний час, попыталась уснуть. Разбудили меня уборщицы, которых прислала синьорина Эстер. С ними же она передала обед и чистое белье. Перекусив, я вместе с ними с энтузиазмом принялась за уборку: собирать мусор и расставлять все по своим местам. В присутствии этих женщин я совладала со своими мыслями, но письмо, спрятанное за вырезом сорочки, не выходило у меня из головы и грело мне сердце.

К ночи квартира почти обрела привычный вид: даже кровать была заправлена чистыми простынями синьорины Эстер. Когда женщины ушли, я поужинала чашкой молока и принялась греть воду, чтобы вымыться в большой оцинкованной лохани: слишком уж много следов оставили на моем теле трое суток заключения, тревога, холодный пот, загаженная уборная, койка без белья и раковина без воды. Покончив с мытьем, я смочила волосы керосином и туго обернула голову полотенцем. Эту обработку мне предстояло делать еще несколько дней, иначе непрошеных гостей, полученных от побродяжки, не выведешь. Разве что обриться наголо – но за четыре месяца до возвращения Гвидо волосы не успеют отрасти настолько, чтобы ему было приятно их гладить.

Наконец, совершенно измученная, я уснула, сунув одну руку под подушку, чтобы касаться письма, которое было мне дороже любых драгоценностей.

Наутро, как и обещала, я пошла к синьорине Эстер и рассказала ей все о Гвидо, не упомянув лишь о кольце, которое он мне подарил, и о том, что Ассунтина куда-то его задевала. Уж и не знаю почему, но этого я стыдилась больше всего. Даже больше, чем гнусного предложения, которое сделала мне донна Личиния.

Я думала, что моя заступница, такая открытая и современная, будет в восторге от истории моей любви, поддержит меня в борьбе за то, чтобы ее сохранить. Но она выглядела обеспокоенной:

– Ты уверена в том, что делаешь? В конце концов, вы виделись всего несколько раз, провели вместе, может, пару часов… Разве этого достаточно, чтобы друг друга узнать? Они все так делают, когда хотят достичь своей цели.

– Он еще ни разу не проявил ко мне неуважения. И сказал, что хочет жениться.

– Так вот чем объясняется гнев его бабушки и ее желание любыми способами этому помешать! Но… он и впрямь готов на тебе жениться? Смелости-то хватит? Или в последний момент отменит все под каким-нибудь надуманным предлогом? Будь осторожна, не дай себя скомпрометировать; если он тебя бросит, твоя репутация будет разрушена навсегда. И потом… допустим, он все-таки женится… Ты уверена, что, когда его восторги поутихнут, он не начнет тебя стыдиться? Подумай только, ведь, в конце концов, Гвидо – тоже Дельсорбо и, возможно, в чем-то похож на дона Урбано. Не стоит забывать, как они поступили с Кирикой. А вдруг он был бы только счастлив, прими ты предложение донны Личинии?

– Не может быть! – возмутилась я. – Вы его совсем не знаете!

– Верно. Но и ты не можешь сказать, что знаешь его достаточно хорошо.

Я не знала, что ответить. Ее советы, ее беспокойство, ее недоверие не были беспричинными. Но я не могла не думать о том, что после расставания с маркизом Риццальдо, навсегда лишившим ее иллюзий относительно любви и брака, она попросту утратила веру в мужскую искренность.

Я же, напротив, всей душой верила Гвидо. Поэтому я пообещала синьорине Эстер впредь быть осмотрительнее, чтобы не подвергать себя риску новых преследований, но сердце мое переполняла решимость дождаться возвращения любимого, а до того времени работать над собой, стараясь подняться до его уровня. Что бы ни случилось, он не должен был меня стыдиться.

Следующие несколько дней я отчаянно пыталась вернуться к привычной жизни. Хозяйка бакалейной лавки заказала мне для дочери, которую отправляла в пансион, белье и одежду согласно тамошним правилам. Она принесла мне фасоны и ткани – строго по уставу, никаких других использовать было нельзя. Тканей такого качества у нас в городе не было, и она заказала их в Г. Поскольку времени до отъезда оставалось немного, я каждое утро ходила работать к ним домой, где стояла прекрасная швейная машинка с ножной педалью, позволявшая шить гораздо быстрее и чаще приглашать будущую школьницу на примерки, а вечерами дошивала у себя, вручную. Свою машинку я больше не доставала; даже сменить иглу, чтобы понять, где поломка и смогу ли я разобраться с ней самостоятельно, не пыталась. Мне казалось, что руки полицейских осквернили ее. Даже когда мне пришлось оттирать жирные отпечатки их пальцев спиртом, я чувствовала отвращение. Понятное дело, рано или поздно починить ее все-таки пришлось бы. Но пока я решила пользоваться машинкой заказчицы.

За кройкой и шитьем я не могла не думать о той мешковатой полосатой форме, что носила теперь Ассунтина. Как-то я решила навестить ее в приюте и даже захватила с собой переводные картинки, но в последний момент у меня не хватило духу войти: я остановилась напротив приюта и, прячась за памятником Гарибальди, смотрела на играющих за забором сирот. Те носились в догонялки, прыгали через скакалку, спорили, кричали. Без косичек я едва узнала Ассунтину: круглая, словно стеклянный шарик, голова с выбритыми висками и коротким чубчиком на лбу, «под Умберто[15]» – так обычно стригли мальчишек. Она была одной из самых младших и не бегала вместе с другими, а молча стояла в углу, опустив голову и ковыряя землю носком ботинка, одинокая, будто щенок на цепи. Она показалась мне еще более тонкой и хрупкой, чем в поезде, когда я усадила ее к себе на колени. А вот глаза, напротив, стали больше, и взгляд их был каким-то задумчивым и в то же время жестким.

У меня не хватило духу войти и попросить о встрече. Или хотя бы передать через секретаря подарок от Гвидо. Домой я добралась с таким глубоким чувством горечи, что уже не смогла в тот день ни шить, ни читать свой английский роман. В нем события тоже развивались весьма плачевным образом: возлюбленный оказался лжецом, брак – обманом, и бедной девушке, чтобы спасти свою честь, пришлось бежать, рискуя умереть от голода. Может, роман должен был послужить мне предостережением, напомнить об осмотрительности, как это чуть более прямо сделала синьорина Эстер?

Меня мучили также и мысли о Зите, судьбой которой я все не решалась поинтересоваться у старшей медсестры. Жива ли она? А когда умрет, что сделают с телом? Отвезут на кладбище одну-одинешеньку и бросят в братскую могилу? Или, что еще хуже, пожертвуют университету, и пусть профессора режут ее на кусочки на глазах у студентов-медиков, пришедших поглядеть, из чего мы состоим? Я знала, что такова была участь многих одиноких бедняков, у которых не было родственников, готовых забрать тело.

Ежеутренние визиты в дом заказчицы, сопровождаемые болтовней ее дочки, которая, разрываясь между страхом и восторгом, вслух фантазировала о будущей жизни в пансионе, о новой дружбе, о предметах, которые станет изучать, помогали мне отгонять печальные мысли. Но когда подошло время бронировать места на галерке на следующий оперный сезон, я решила, что в этом году в театр не пойду. Всю приходящую ренту, хранившуюся теперь вместе с прочими сбережениями в тканевом мешочке, спрятанном за рамой одной из картин, я тратила на покупку книг, в основном учебников: грамматика, география, арифметика… Кое-что брала и в библиотеке, чтобы хоть немного сэкономить. Там же обнаружились самоучитель хороших манер и еще одна книга – пособие по составлению всевозможных писем, главным образом любовных. Называлась она «Галантный письмовник» и предлагала образец письма для любой ситуации. Вот только все они казались мне нелепыми, фальшивыми: кто вообще мог придумать подобную ерунду? Письма, что я получала от Гвидо, были совсем другими, в них отражалась непосредственность его характера, а повседневная жизнь описывалась так ясно, словно я была рядом, разделяя с любимым каждую минуту. Я со своей стороны старалась отвечать в том же духе, даже если сказать было особенно нечего, и он поддерживал меня, хвалил за успехи, советовал прочесть тот или иной понравившийся роман, переписывал для меня любимые стихи. Особенно он любил поэта, который писал о бедняках, Джованни Пасколи, и вскоре я тоже его полюбила.