Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 41)

Время текло неторопливо. Я закончила школьное приданое, и его хозяйка, вне себя от волнения, уехала в пансион. Как-то вечером, когда я дошивала простыню, которая должна была стать частью моего приданого, в дверь постучала санитарка, присланная старшей медсестрой. Она сообщила, что Зита скончалась и завтра ее повезут хоронить. Из уважения к синьорине Эстер тело в анатомический театр на сей раз передавать не станут.

Надо проводить ее в последний путь, решила я. Она была мне хорошей подругой, и я просто обязана была с ней попрощаться. Но сердце так защемило, что ночью, несмотря на усталость, я никак не могла уснуть. Поэтому зажгла свечку и, снова взявшись за английский роман, дочитала его почти до конца. Все уладилось: безумная жена лжеца умерла, и теперь он мог взаправду, без обмана, жениться на бедной девушке, которая, правда, успела получить наследство и больше не была бедной. К счастью, мне никогда особенно не нравились романы с печальным концом. И, кстати, в отличие от либретто «Богемы», здесь, как и в моей жизни на протяжении целого месяца, присутствовала маленькая девочка, неприкаянная сирота. Но после объявления о наследстве и свадьбы я нисколько не сомневалась, что для малышки Адели все закончится благополучно: новый дом, отец и ласковая мачеха, с которыми она станет жить… И очень расстроилась, прочитав, что бывшая бесприданница избавилась от девочки, поместив ее в пансион. Сама не знаю почему, но такой финал меня разозлил: в конце концов, это же только роман, выдумка, а не правдивая история.

Встав пораньше, я умылась, закуталась в шаль и пошла на кладбище. Тело Зиты еще не привезли, и лишь спустя какое-то время подъехал фургон без опознавательных знаков: ни цветов, ни венков, ни провожающих, если не считать санитара, который, заполнив необходимые бумаги, оставил гроб могильщику. Не было даже священника, чтобы прочесть молитву, – я сама помолилась за подругу, с нежностью коснувшись едва оструганных досок. Затем гроб опустили в заранее вырытую на участке для бедняков могилу. Чтобы найти ее снова, я запомнила номер места, указанный на деревянном кресте рядом с именем. Плакать не получалось: внутри будто все заледенело, и случись мне уколоться иглой или вышивальными ножницами, боли бы даже не почувствовала.

Потом я, как обычно, заскочила проведать бабушку и мисс, похороненных недалеко друг от друга. Но сделала это скорее инстинктивно, по привычке, мыслями блуждая совсем в ином месте. А выйдя за ворота, вместо того чтобы повернуть к дому, непроизвольно, нисколько не задумавшись о последствиях, направилась в приют Девы Марии-отроковицы. Утро было уже в разгаре, и ворота оказались открыты. Когда я попросила секретаря позвать Ассунтину, мне сказали, что девочку освободили от занятий и сейчас она в часовне, где священник читает короткую поминальную службу в память о Зите. То, что сообщать о кончине Зиты пришлось не мне, уже было некоторым облегчением.

Ассунтина сидела одна на передней скамье. Дюжина монашек у нее за спиной высокими, чуть гнусавыми голосами тянули латинский гимн, вероятно, умоляя даровать усопшей прощение и покой. Я ждала, когда они закончат, и была благодарна им и священнику за букетик цветов на алтаре, за фимиам и песнопения. Но чувствовала, что Ассунтина не должна оставаться в этом месте.

Обернувшись и заметив у дальней скамьи меня, Ассунтина недоверчиво нахмурилась. Монашке даже пришлось подтолкнуть ее, чтобы она подошла со мной поздороваться. Я же лихорадочно искала предлог забрать малышку. «Я бы хотела отвести ее на кладбище, попрощаться с матерью». Они дали разрешение, отпуская ее под мою ответственность, и велели не задерживаться и привести девочку обратно к обеду.

Тащить ее, правда, пришлось чуть ли не силой, крепко держа за потную ладошку, чтобы она от меня не улизнула. Она еле волочила ноги и шла за мной нехотя. И даже на кладбище продолжала дуться. По пути я собрала по обочинам небольшой букет диких цветов и велела Ассунтине положить его на свежий могильный холмик. Потом мы с ней прочли короткую молитву. Мне показалось, что, чем читать «Реквием» по усопшей матери, лучше было попросить о даровании дочери ангела-хранителя: «Просвети и от всякого зла сохрани, наставь делать дела благие и на путь спасения направь сию отроковицу, ибо нет у нее никого в этом мире». А уже уходя с кладбища, у самых ворот, я ухватила ее за подбородок и приподняла обиженное личико.

– Знаешь что? Не поведу я тебя обратно в приют. Домой пойдем.

Бумагами я решила заняться после обеда, поскольку не сомневалась, что в приюте только вздохнут с облегчением, если место освободится.

Переступив порог моей квартиры, Ассунтина огляделась, и ее сердитая мордашка потихоньку смягчилась. Ничего не зная об обыске, она могла только гадать, почему часть мебели передвинута, а другая и вовсе исчезла. О кольце я ее не спрашивала – признаюсь, в тот момент я даже о нем не думала: слишком уж была растрогана и вместе с тем встревожена ответственностью, которую мне теперь предстояло нести. Синьорина Эстер, конечно, не обрадуется. Она была так добра ко мне, я же только и делала, что пренебрегала ее советами, разочаровывала ее. А Гвидо, как он отреагирует на мое поспешное решение? Может, стоило сперва спросить его?

Девочка медленно обходила квартиру, касаясь то одного, то другого предмета, словно узнавала их на ощупь, как слепая. В какой-то момент она открыла ящик с журналами, чтобы проверить, на месте ли они, и увидела лежащие сверху переводные картинки. Она не знала, что это такое, но яркие цвета сразу притягивали взгляд.

– Они твои. Видишь, что написано? – спросила я. Она с трудом, по слогам, прочла записку Гвидо. – Тебе надо будет поблагодарить его за подарок.

– Так это он подарил тебе кольцо?

– Да. Кстати, не хочешь все-таки сказать, куда ты его дела?

Она не ответила: замерла, недовольная и растерянная, у своей кровати, придвинутой теперь к стене, – ни одеяла, ни простыней, один свернутый матрас.

– Потом застелем, с утра я просто не успела. Поможешь мне? – спросила я. – Или ты уже хочешь спать? Может, съешь что-нибудь? Обеденное время давно прошло, ты, наверное, проголодалась. Сейчас разогрею тебе супа, поедим, а после ляжем. Я тоже очень устала.

– Значит, я могу остаться?

– Да.

– И ты больше меня никуда не отправишь?

– Нет.

Она ничего на это не сказала. Впрочем, зная ее, я ничего и не ждала – даже благодарности. И уж точно не ждала того, что случилось дальше.

Ассунтина, опустив глаза, решительно бросилась в гостиную, прямо к швейной машинке. С неожиданным для меня проворством сдвинув крышку челночного отсека, она сунула пальцы внутрь, откинула колпачок и, вытащив шпульку, протянула ее мне на раскрытой ладони. Только это была не шпулька – это было кольцо.

Оно все время лежало там, буквально у меня под носом. Сказать по правде, в челночный отсек я не заглядывала: мне и в голову не приходило, что Ассунтина наблюдала за тем, как я шью, а оставшись дома одна, упражнялась, разбирая машинку. Что же до полицейских, которые с самого начала осмотрели машинку с большим интересом, то они попросту ничего не поняли; никто из них не подумал, что эта деталь может быть по́лой и выниматься из своего отсека. Вероятно, они даже пытались ее достать, но забыли поднять рычажок, который, если не разбираешься в швейных машинках, выглядит так, словно является частью шпульного колпачка или намертво к нему припаян.

Похоже, именно это и хотела показать мне во сне бабушка, обматывая вокруг пальца цепочку. Когда нижняя нитка кончается, нужно заменить шпульку, но сперва придется вытащить ее из колпачка и только потом надеть на шпиндель, чтобы намотать нитку по новой.

Бабушка знала, что Ассунтина подменила шпульку кольцом.

Милая моя бабушка, ты ведь и сама знаешь, что времена меня ждут непростые. Будь же моим ангелом-хранителем, бабушка: просвети и от всякого зла сохрани, наставь делать дела благие и на путь спасения направь.

Эпилог

С тех пор прошло пятьдесят лет. Мир изменился. Я стала свидетельницей двух войн, но милостью Божией осталась жива, не растеряла остроты зрения и по-прежнему шью, пусть и только для своей семьи. Тебе, читатель, конечно, интересно узнать, что случилось со мной после тех событий, о которых ты только что прочитал, и зачем я рассказала тебе эти давние истории, которые мне самой кажутся произошедшими словно бы с кем-то другим, а вовсе не со мной.

Ближе к концу июля, едва получив диплом, в Л. вернулся Гвидо. Только когда мы снова были вместе и я наконец-то смогла взять его за руки, заглянуть в глаза, у меня хватило духу рассказать, как его бабушка поступила со мной и как в стародавние времена поступила с Кирикой, чтобы удержать дона Урбано дома. Впрочем, я всегда верила, что Гвидо об этом неизвестно: никогда еще мой избранник не выглядел таким потрясенным, таким рассерженным. Порвав все отношения с донной Личинией, он переехал на съемную квартиру, которую выбрал в одном из унаследованных Кирикой домов, и обставил так, чтобы после свадьбы мы смогли жить там вместе с Ассунтиной, присутствие которой принял без колебаний. Разумеется, с рождением детей нам пришлось бы перебраться в квартиру побольше, но даже и сейчас две комнаты предназначались под мастерскую: зная мою гордость, Гвидо не просил меня бросить шитье. Сам он, благодаря протекции отца Клары, нашел работу на строительстве водопровода.