Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 39)

Казалось, что мое изумление всеми этими невообразимыми деталями и нескрываемый ужас при упоминании клиентов, тарифов и услуг ее забавляли.

– Вот что я тебе скажу. У меня ужасно скучная жизнь. Не знаю, как бы я справлялась без моих обожаемых романов, – усмехнулась она и протянула мне тот, что держала в руках. – Милая вещица, я как раз закончила. Могу одолжить, если хочешь: я-то сразу поняла, что читать ты умеешь. Или лучше, через три дня, когда нас отпустят по домам, просто отдам его тебе. Подарю.

Беседа с ней оставила меня в некотором недоумении. В детстве продажные женщины внушали мне, как и всем девушкам из приличных семей, только отвращение. Позже, когда бабушка рассказала мне историю Офелии, отвращение сменилось жалостью. Но этой элегантной, образованной, нисколько не стесняющейся своего положения женщине моя жалость, похоже, была не нужна.

На следующий день с нами несколько часов провела пьяная старуха, в припадке гнева поколотившая извозчика, – ее отпустили еще до темноты. Затем в камеру бросили побродяжку неопределенного возраста в заскорузлых от вонючей грязи лохмотьях, обовшивевшую и босую: ноги ее были такими мозолистыми, что казалось, будто они обуты в грубые башмаки. Эту оставили на ночь, и мне пришлось делить с ней койку. А наутро всем велели идти по домам, и я вышла за дверь с начатым романом, подарком блондинки, под мышкой и с «гостинцем» от побродяжки – выводком вшей, от которых избавлялась потом почти неделю.

В роман, как уже упоминалось, я погрузилась с первого дня, чтобы не болтать без нужды с его дарительницей, чьи рассказы смущали меня бесстыдными подробностями. Автором значилась некая англичанка, но язык итальянского перевода оказался довольно простым, и читала я без особого труда. Сюжет – история любви, несколько напоминавшая мою, – захватывал с первых страниц: богач влюблялся в добродетельную, но бедную девушку, которая тоже его любила, но, памятуя о собственной нищете, боялась признаться в этом даже самой себе. Правда, в отличие от Гвидо, мужчина из книги был много старше героини и воспитывал дочь. Чтение помогало мне отвлечься от мучавших меня вопросов и тревожных мыслей. Во-первых, куда все-таки делось кольцо? Я, разумеется, обрадовалась, когда полиции не удалось найти подарок Гвидо, но неужели придется смириться с тем, что оно потеряно навсегда? С другой стороны, как теперь, после моего предательства, убедить Ассунтину признаться, где она его спрятала? А если кольцо так и не отыщется? Что тогда сказать Гвидо, который надеется вскоре увидеть его у меня на пальце? Кроме того, вдруг обвинение уже просочилось в прессу и какой-нибудь злопыхатель сообщил об этом Гвидо? Быть может, в этот самый момент анонимное письмо с вырезкой из газеты уже на пути в Турин? А синьорина Эстер – не разочаруется ли она во мне, прочтя такое? В первые три дня заключения посещения запрещены, это я знала точно, потому не слишком удивилась, что маркиза не зашла поговорить. Но что будет потом?

Впрочем, мою репутацию обвинение могло погубить и без всяких газет, просто разлетевшись из уст в уста. Даже если меня в конце концов признают невиновной, останется червячок сомнения. А какая уважаемая семья пустит в дом предполагаемую воровку? И еще меня тревожила мысль о хозяйке дома, наверняка прослышавшей о моем аресте. Сможет ли она и впредь считать меня такой же порядочной, какой была бабушка? Закроет ли глаза на обыск, на шастающих туда-сюда полицейских и на беспорядок, вызванный тем фактом, что с момента моего ареста лестницу никто не мыл: ведь Зита, к сожалению, подменить меня уже не могла?

Днем чтение успокаивало, но вот ночью, когда свет гасили, справиться с дурными мыслями, еще более пугающими в темноте, казалось куда труднее. Мучительная бессонница заставляла меня притворяться спящей, лишь бы не вызывать у соседки по камере ненужных вопросов. Я молила о спасительном сне, но когда он все-таки приходил, то оказывался беспокойным, тревожным, запутанным. Так, прошлой ночью мне приснилось, что к утру я должна сшить себе свадебное платье, но не спешу, поскольку хочу сделать все по правилам высокого портняжного искусства, которым научилась у синьорины Джеммы в доме Провера. Расстелив на большом рабочем столе отрез чесучи нежного и в то же время сдержанного и глубокого белого цвета с рельефным узором, который на свету отливает перламутром, я крою́ платье от руки, безо всяких лекал, по модели, которую придумала сама, вдохновившись свадебным нарядом синьорины Эстер. Присбориваю рукава, стачиваю их с лифом, по косой размечаю юбку, заложив складки, чтобы она круглилась на бедрах, сметываю на живую нитку, примеряю – сидит идеально. Потом на своей машинке сшиваю детали вместе: рукоятка вращается сама, словно по волшебству, давая мне возможность управляться обеими руками, ткань легко бежит под иглу… И вот платье готово: подкладка подшита, крохотные пуговки выстроились рядком на спине, вытачки забраны, швы подрублены; я поднимаю его, встряхиваю, и рукава с юбкой вздуваются, распускаются в моих руках, словно цветок при первых лучах света. Такой наряд впору не только настоящей синьоре, но и сказочной принцессе. Гвидо будет мной гордиться…

Остается только вуаль. Я тянусь за полосой кисеи, обрамленной валансьенским кружевом… и просыпаюсь от того, что локоть бродяжки врезается мне в спину.

Утром следующего дня, распрощавшись с сокамерницами и подписав необходимые бумаги, я обнаружила, что у дверей полицейского участка меня уже дожидался синьор Артонези в сопровождении другого синьора в темном костюме, которого он представил как своего адвоката. «Ничего они в твоем доме не нашли, – сообщил мне последний. – Я настоял на том, чтобы при обыске присутствовал один из моих помощников. Уж сколько случаев бывало, когда бесчестные полицейские, подкупленные стороной обвинения, попросту подбрасывали то, что любой ценой пытались найти…Твоя обвинительница настаивала, чтобы поиски продолжали, а тебя снова бросили в камеру, но мне удалось этому помешать. Пришлось, правда, выдержать схватку с самим префектом: уж больно могущественны те, кто желает тебе зла. Хорошо, сержант, который вел обыск, тоже сдался: в конце концов, квартиру твою перерыли от пола до потолка, все твои знакомые допрошены, наиболее подозрительных тщательно досмотрели, – где, спрашивается, им еще искать?»

От нахлынувшего облегчения я разрыдалась. Синьор Артонези, смутившись, протянул мне свой платок. Его экипаж дожидался нас; он усадил меня в него и отвез домой. У входа в здание мы встретили Эстер с хозяйкой, которую моей подруге удалось задобрить и убедить меня не выселять. Сказать по правде, я до сих пор не знаю, как она это сделала: видимо, маркиза в очередной раз воспользовалась всей силой своего обаяния и красноречия. Ей также пришлось потратить некоторую сумму на то, чтобы с самого первого дня снарядить бригаду из трех женщин, не только занимавшихся вместо меня уборкой, но и неустанно приглядывавших за полицейскими, чтобы вовремя устранять поломки, грязь и беспорядок, которые те неизменно устраивали на лестницах и в коридорах.

Впрочем, мою квартирку не смогли защитить даже они: там словно пронесся ураган. «Женщины зайдут чуть позже, помогут, – утешила меня синьорина Эстер. – А пока давай проверим, не пропало ли чего».

Вместе мы медленно, шаг за шагом, осмотрели комнатку для шитья, она же гостиная, спальню и кухню. Из всего имущества меня особенно волновала сохранность двух вещей: жестянки-«шкатулки» и швейной машинки. Первую я нашла на полу в кухне, в куче другого мусора, раздавленную, словно ее топтали сапогами, – может, от ярости, что внутри оказалась лишь пригоршня монет, а не драгоценности, которые искали? Впрочем, денег полицейские не тронули: я обнаружила их на подоконнике, в конверте. Помощник адвоката запечатал его сургучом и потребовал, чтобы сержант засвидетельствовал это своей подписью. А швейная машинка почему-то оказалась в спальне, прямо на сетке кровати, рядом со свернутым матрасом, невредимая. Из всех повреждений – лишь жирные отпечатки пальцев на полировке и погнутая игла: должно быть, решила я, кому-то вздумалось покрутить ручку, не отрегулировав предварительно лапку.

Синьорина Эстер поставила на место бабушкины кресла, сдвинула разбросанные вокруг вещи и предложила мне сесть, а сама уселась напротив.

– Твоя записка меня ужасно заинтриговала, – начала она. – Ты ведь писала, что хочешь сообщить мне нечто очень радостное, и утром я ждала тебя с нетерпением. Когда после обеда ты так и не пришла, я встревожилась, велела подать экипаж и поехала к тебе. Еще и часа не прошло, как тебя увели: местные кумушки вовсю это обсуждали. Возможно, тебя немного утешит, что они поголовно встали на твою сторону и возмущались поведением полицейских, опасаясь, что подобное может случиться с любой из них. Я сразу же бросилась к папе в контору, попросив его вмешаться, он вызвал нашего адвоката. А уж тот немедля направил запрос на участие в обыске и посоветовал договориться с прессой – сама бы я об этом и не подумала. Редактор газеты – папин знакомый и кое-чем ему обязан. Он уже успел получить анонимную заметку об обвинениях в воровстве и проституции. Позже мы узнали, что обвиняет тебя донна Личиния Дельсорбо и заметка в газету, скорее всего, тоже ее рук дело. Бессмыслица какая-то! Адвокат считает, что после скандала с завещанием дона Урбано она вконец помешалась. С другой стороны, ей ведь почти сто лет! Ну, как бы там ни было, теперь ты мне все расскажешь. А редактор сказал, мол, если бы в воровстве обвинили какую-нибудь важную персону, он бы, конечно, не мог не дать заметке хода. Но, уж простите великодушно, обычная швея и какие-то подозрения?.. На это не стоит даже чернила тратить. В общем, на наше счастье, новости никуда не просочились. Знаем только мы.