Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 22)

– Желаю вам счастливого пути! Поразвлекитесь там.

Я, разумеется, не могла не подумать о Le Chabanais: после скандала с дамами Провера моя невинность в этом вопросе изрядно пошатнулась. И уж кто-кто, а барон не пожалеет пятисот франков за вход.

Мы проводили его взглядами и продолжили заниматься платьями, а затем принялись убирать в коробки шляпы.

И вот наступил канун отъезда. Багаж уже отправили на станцию, и в квартире было пусто, не считая мебели в спальне и гостиной, которую владелец пожелал оставить себе. Мы с Филоменой закончили подметать пол в пустых комнатах, и она ушла домой, пообещав вернуться к рассвету с мужем и наемным экипажем, чтобы проводить мисс на вокзал. Я же немного задержалась, чтобы проверить, все ли на месте и в порядке. Внимательно осмотрела комнаты: мисс хотела вернуть квартиру владельцу в том же виде, в каком получила. Наконец мисс Лили Роуз отпустила меня, напоследок обняв, вручив щедрые чаевые и присовокупив к ним записку со своим нью-йоркским адресом.

– Если когда-нибудь задумаешься об эмиграции, напиши мне, – посоветовала она.

Я слегка всплакнула, она – нет: думаю, была слишком счастлива и слишком взволнована, чтобы растрогаться. Дорожный жакет для завтрашнего путешествия был наготове, как и корсет, уже набитый банкнотами и монетами.

– Пообещайте мне, что хотя бы сегодня запретесь на ключ, – умоляющим тоном пробормотала я.

– Ладно, обещаю. А теперь иди, уже поздно. Удачи тебе.

Я спустилась по лестнице, утирая глаза передником. И решила, что непременно приду на вокзал, чтобы проститься с ней в последний раз, пусть даже мисс того и не хотела.

Той ночью я не могла уснуть: едва смыкала глаза и начинала видеть сон, как тотчас же резко просыпалась. Мне снилась бабушка: она смотрела на меня с тревогой, словно пыталась предупредить о какой-то опасности. «Знаю, знаю, – хотела ответить ей я, – не волнуйся, я давно бросила мечтать о Гвидо Суриани», – но не успевала открыть рот, как просыпалась. И в конце концов решила вставать: зажгла свечу, взяла книгу. В доме было холодно, так что я, завернувшись в шаль, села у окна, ожидая рассвета, чтобы одеться и, как собиралась, пойти на вокзал.

Но солнце еще не взошло, когда я услышала тихий стук в выходящие на улицу ставни. Это была Филомена.

– Пойдем! Скорее! – тихо проговорила она, и голос ее был полон тревоги. – Случилось несчастье. Там полиция, они хотят с тобой поговорить.

– Где? Что случилось?

– В квартире мисс. Она мертва.

Эти слова стали для меня ударом в самое сердце. Через мгновение, натянув юбку и корсаж прямо на ночную рубашку и завернувшись в шаль, – тревога меня как будто заморозила, – я уже бежала за Филоменой.

Мисс нашли, как написали в отчете агенты, одетой в дорожное платье и жакет из серого габардина, под которыми оказался необычный корсет, набитый итальянскими и иностранными банкнотами, в основном долларами. В одном из карманов на левом боку обнаружилось также множество английских серебряных фунтов. Толика везения – и любая из этих монет могла остановить пулю, пробившую сердце. Но не остановила. Мисс Лили Роуз Бриско не везло ни в жизни, ни в смерти.

К моему приходу в квартире уже были живший напротив доктор Бонетти и несколько агентов общественной безопасности. Старший из них отвел меня к мисс. Она была в комнате, аккуратно уложенная на кровати, накрытая до подбородка простыней, прическа в полном порядке, так что казалось, будто она спит. Габардиновое платье, корсет и нижняя юбка лежали рядом на кресле.

– Узнаёшь ее? – вежливо спросил агент, придерживая меня за локоть на случай, если я упаду в обморок. Я увидела свое отражение в зеркале комода: белее полотна! Но сознание я все-таки не потеряла. Мне казалось, я внутри стеклянного пузыря и наблюдаю за всем происходящим, включая собственное тело, издалека.

– Разумеется, узнаю́, – произнесла я. – Это мисс Лили Роуз Бриско, я на нее уже десять лет работаю… работала…

– Горничная говорит, ты последняя, кто видел ее вчера живой. Это правда? Во сколько ты ушла?

– В половине девятого… Но как такое могло случиться? Она ведь была совершенно здорова! Неужели удар? Еще такая молодая… Или сердце?

– Да уж, сердце… Горничная тебе ничего не сказала? Она застрелилась.

Я осела на кресло, прямо на одежду мисс, почувствовав спиной плотность корсета, жесткого от наполнявших его монет.

– Этого не может быть! Не верю. Наверное, в дом проник вор! У нее было столько денег…

– Не только было, но и есть. Горничная утверждает, что ничего не пропало. Можешь сама сходить и убедиться.

Он отвел меня в гостиную, где царил неописуемый беспорядок. Дорожная сумка была распахнута, повсюду разбросаны вещи мисс, вырванные из книг страницы, крупные и мелкие купюры. Часть стульев опрокинута, бархатное покрывало с бахромой, обычно служившее скатертью, сброшено на пол, как и хрустальная ваза с нарциссами, вся вода из которой вытекла и расплескалась небольшой лужицей. Рядом – обведенный белым мелом силуэт. И в довершение всего – знакомый пистолет у ножки кресла.

– Ничего не трогай! – предупредил агент. – Дождемся комиссара.

– Но разве и так не ясно, что сюда кто-то вломился?! Была борьба, – нахмурилась я: мне казалось маловероятным, чтобы мисс, прежде чем совершить самоубийство, в одиночку сотворила вокруг себя такой беспорядок.

– Дверь была заперта на ключ, а на оконных рамах следов взлома нет. Мы все проверили, – возразил агент.

– У мисс частенько случались истерические приступы. Вещами швырялась, рвала книги, хрусталь била, – вмешалась стоявшая у двери Филомена, заламывая руки.

Я изумленно взглянула на нее, поскольку за долгие годы ни разу не была свидетельницей подобных приступов и никогда о них не слышала.

– Я тебе не говорила, она же потом всегда стыдилась того, что натворила, – объяснила горничная. – А все этот ее опиум проклятый, попомни мое слово!

– Не говори так! Это же было лекарство от бессонницы! И она его уже много месяцев не принимала!

– Тебе-то откуда знать? Агент нашел на тумбочке бокал и початый флакончик!

За все это время доктор не произнес ни слова. Мы были знакомы: пару раз еще с бабушкой заходили к его жене перелицевать пальто. Бонетти – семейство достойное, но слишком уж многодетное, чтобы позволить себе новую одежду.

– Эта американка… Когда ты уходила, она не выглядела встревоженной? Может, жаловалась на что-то? – расспрашивали меня агенты.

– Нет, она была совершенно спокойна, улыбалась… Да и с чего ей было стреляться?

– Ну да, стала бы она тебе рассказывать… – перебила Филомена. Я не могла понять, почему она ведет себя так агрессивно. Я пошатнулась: закружилась голова. Кто-то принес мне стакан воды.

Прибывший в сопровождении полицейского фотографа комиссар заставил нас повторить, как все было. Первой мисс нашла Филомена. Она должна была заехать за хозяйкой в шесть утра, поскольку поезд отходил в семь, но около четырех внезапно проснулась от дурного сна, в котором мисс рыдала и звала ее.

– Обычно я в такое не верю и вообще не суеверна, но этот сон был таким странным, как будто наяву. Ну, я и поднялась, даже мужа не стала будить и пошла проверить – я ведь за углом живу.

Я сразу вспомнила, что как раз около четырех мне приснилась бабушка, вспомнила ее встревоженное лицо… «Выходит, она приходила вовсе не для того, чтобы предостеречь меня от связи со студентом. Она из-за мисс приходила», – пристыженно подумала я. Нет уж, своих снов я комиссару рассказывать не стану.

Подбежав к дому мисс, Филомена обнаружила, что дверь против обычного заперта на ключ. Впрочем, у нее был свой; воспользовавшись им, она вошла в квартиру и сразу заметила беспорядок: одна из туфель хозяйки валялась на полу у раскрытого гардероба. Сама мисс сидела в кресле в гостиной, с запрокинутой назад головой и с закрытыми глазами. Она была без сознания и тяжело хрипела.

– В ночной рубашке? – перебил комиссар.

– Нет, на ней было дорожное платье.

– Но ведь было четыре утра! Выходит, она не ложилась? Или уже успела встать и одеться?

Филомена пожала плечами: как же, станет она отвечать за причуды мисс! И не такое видали! Но хриплое дыхание ее испугало, и, вместо того чтобы оказать хозяйке первую помощь, она бросилась на улицу и принялась колотить в дверь доктора Бонетти, а потом, уже вместе с ним, вернулась в дом.

Казалось, что мисс больше не дышит, но крови видно не было, добавил доктор, поэтому сначала он подумал об обмороке или сердечном приступе, после которого еще можно было чем-то помочь. Вдвоем они подняли мисс и отнесли в кровать. Потом доктор расстегнул жакет, чтобы ей было легче дышать, и обнаружил корсет. Расстегнув и его, он, к своему удивлению, обнаружил с левой стороны груди отверстие от пули. Тогда он поднес ко рту мисс Бриско перо – оно не шелохнулось. Однако, объяснил он, тело еще не успело остыть и окоченеть, потому-то он ранее и решил, что американка всего лишь упала в обморок. Как давно она умерла? Это сложно сказать. Пять минут, десять, двадцать? Вероятно, не более тридцати, но даже этого он не мог сказать со всей уверенностью, поскольку с вечера в гостиной затопили изразцовую печь и было очень жарко.

– Когда я нашла ее, она еще дышала, даже хрипела, – повторила Филомена. – А меня не было всего пять минут, не больше.