Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 23)

– Но разве возможно, что на одежде не было крови? – недоверчиво переспросил комиссар.

– Такое случается, – объяснил доктор. – Если пуля прошла еще и сквозь легкое, кровь могла скопиться там. Вскрытие покажет, но это мало что меняет.

Филомена, сразу решившая, что речь идет о самоубийстве, настаивала на том, чтобы не предавать случай огласке и защитить имя мисс от скандала и осуждения церковью, но доктор Бонетти отправил ее в ближайший полицейский участок за агентами, и только один из них, едва войдя в гостиную, заметил за ножкой кресла, среди разбросанных нарциссов, револьвер. Комиссар попросил записать наши с горничной показания о том, что мы уже видели это оружие раньше, что именно его мисс недавно купила и держала в тумбочке. «Чтобы застрелиться, когда возникнет желание», – осуждающим тоном добавила Филомена. И почему она так уверена, что это самоубийство? Неужели только из-за запертой двери? Небось, будь хозяйка жива, Филомена ни за что бы себе не позволила так распускать язык.

А вот доктор вовсе не был в этом убежден. Проводив инспектора в спальню, он снял с кресла платье с корсетом и продемонстрировал их. Я последовала за ними без приглашения и тоже все увидела. Они были целы: ни дыры, ни кровяного пятна, ни даже следов пороха! Как же пуля пробила их, достигнув сердца?

– Уж как мисс любила этот жакет… – вмешалась Филомена. – Даже вот расстегнула да в сторону сдвинула, прежде чем застрелиться.

– И потом застегнула? А корсет? Он слишком жесткий, да еще эти крючки. Мне и то пришлось постараться, чтобы его расстегнуть, – возразил доктор.

– Ну, она-то, в отличие от вас, была к этому привычная. Да и не померла сразу: когда я ее нашла, она еще дышала. Могла и застегнуться, – уперлась Филомена. Комиссар тщательно все записывал. Он попросил нас оглядеться и сообщить, всё ли на месте. Также он хотел знать, есть ли у кого-то еще один ключ. Однако ничего не пропало, а запасной ключ был только у Филомены.

Тот факт, что на одежде повреждений не обнаружилось, был слишком необычным, и доктор отказался подписать акт о самоубийстве. Тогда комиссар решил начать расследование. Квартиру он приказал опечатать. Филомена возмутилась – она старалась спасти репутацию мисс Бриско и опасалась пересудов, и комиссар (не из желания угодить ей, а только чтобы не спугнуть преступников) велел объявить, что накануне отъезда мисс скончалась от сердечного приступа, и попросил нас помалкивать.

Таким образом, церковь разрешила устроить покойной достойные похороны с отпеванием, на которых присутствовали все самые значительные горожане и высокопоставленные семьи – как те, кто хорошо знал мисс, так и те, кто видел ее лишь издали (полагаю, последние – скорее не из любви, а из любопытства, да еще чтобы поглядеть, кто явится, а кто нет). Барона Салаи, разумеется, не было. Но все знали, что он уехал в Париж, и, хотя он чаще других навещал покойную, никто не ожидал, что похороны заставят его вернуться издалека. В конце похоронной процессии шло множество бедняков вроде меня, простых людей, работавших на мисс Бриско, людей, которых она привечала, с которыми общалась на равных, отказываясь «держать дистанцию», как того хотели бы буржуа. Так несчастная мисс обрела последнее пристанище на нашем кладбище.

Сегодня уже никто не приходит навестить ее могилу – даже Филомена, как и я ежемесячно получающая свою ренту. И, должно быть, куда больше моей, поскольку она больше не служит горничной и одевается в «Прекрасной даме», хотя какая она синьора, видно даже за милю. Сказать по правде, я понятия не имею, сколько она получает, сколько платила ей мисс и оставила ли она Филомене что-нибудь по завещанию. Я же, всякий раз навещая бабушку, приношу цветок и американке. Остановившись перед надгробием, я с нежностью вспоминаю ее и думаю: «Ах, если бы только мертвые могли говорить!» – потому что даже после стольких лет по-прежнему не верю в самоубийство.

Расследование закрыли через два месяца после ее смерти. Мы с Филоменой были главными свидетельницами. Показания доктора Бонетти считались чуть менее важными, поскольку он не наблюдал мисс до ее смерти и не мог сказать, что хорошо с ней знаком.

Однако мои заявления противоречили словам Филомены. Я настаивала на том, что одно время мисс действительно переживала приступы меланхолии, даже отчаяния, и в такие моменты не могла уснуть без лекарств. Но в моем присутствии она никогда не бывала излишне возбуждена, у нее не случалось истерик и она всегда вела себя рассудительно. Да и в любом случае сложные моменты остались далеко в прошлом. Вернувшись из Г., мисс была спокойна и безмятежна, даже более чем спокойна – счастлива, полна планов. Она с радостью думала о предстоящей поездке, о желанном возвращении домой, мечтала обнять сестру… Я знала и готова была поклясться перед Богом, что она не думала о самоубийстве. На мой взгляд, настаивала я, ее кто-то убил – кто-то, кто застал ее в ночной рубашке, застрелил, а после одел в дорожное платье.

– Но ведь ночной рубашки при ней не нашли, – возражали мне.

– Да много ли нужно времени, чтобы смять легкий батист, сунуть его в карман и уйти? – отвечала я.

Однако был и еще один факт – запертая дверь. Мисс могла открыть ее сама, но лишь тому, кого хорошо знала. Или этот кто-то был столь частым, столь заслуживающим доверия гостем, что имел собственный ключ.

– Это всего лишь предположения, не факты. Говорите только о том, что точно знаете и видели своими глазами, – одергивали меня.

Филомена же под присягой заявила, что мисс всегда была натурой неврастенической, что закатывала сцены и постоянно, до самого последнего дня, принимала опиум, что несколько раз при ней угрожала убить себя из-за какой-нибудь ерунды, обычно сентиментальной. И уж конечно, что у нее регулярно случались интрижки. О нет, порядочной синьорой, как наши женщины, она никогда не была. Американка, что с них возьмешь? Другая мораль, понимаете? Причем влюблялась мисс исключительно в недостойных ее простолюдинов, чернь, и даже платила им, осыпала подарками, а потом, раскаявшись, чувствовала себя преданной, стыдилась своей страсти и мечтала о смерти, для чего и купила оружие (в этом она якобы призналась горничной под большим секретом).

– Знаю, мне стоило выкрасть и выбросить этот проклятый пистолет, чтобы и следа его в доме не было. Но, честно говоря, я почему-то в эти угрозы не верила… Да и потом, мисс была моей хозяйкой…

А на вопрос, может ли она назвать имена любовников мисс, Филомена ответила:

– Далеко не каждого, и они точно будут все отрицать. Впрочем, уверена, ключей ни у кого из них не было.

Кроме того, она утверждала, что мисс совершенно не терпела грязной одежды и была готова на все, даже раздеться, застрелиться и снова одеться, лишь бы не испачкать платье; наконец, что я никак не могла достаточно хорошо узнать мисс, поскольку виделась с ней всего раз в неделю, а не проводила рядом целые дни, как она сама.

Неужели следователи могли не понять, что Филомена им лжет? Но чего ради она это делала? Кого защищала? Сама я догадаться не могла и предположений не строила, но в одном была уверена: рассказы о многочисленных любовниках и о том, что мисс им платила, от начала до конца выдуманы. Как смела Филомена выдвигать столь позорные обвинения против человека, который уже не мог себя защитить, человека, который ее облагодетельствовал? Но что я могла возразить?

Доктор дал показания, что к его приходу мисс определенно была мертва, но он не мог точно сказать, как долго; что она была полностью одета, включая застегнутый под горло жакет; и что ни этот жакет, ни нижнее белье оказались не затронуты выстрелом. Деньги, хранившиеся в корсете, тоже были на месте. Он считал маловероятным, чтобы у бедняжки хватило времени и сил снова одеться или даже просто застегнуться после того, как пуля попала в сердце, но не мог совершенно исключить такую возможность: ведь умирающие способны на самые невероятные вещи – это он знал по собственному опыту.

Следствие поверило клевете Филомены и неуверенности доктора, поскольку очень хотело в них поверить. Мне же сказали, что я слишком эмоциональна, что они расспрашивали обо мне и знают, что я зачитываюсь романами, и посоветовали мне обуздать воображение.

Расследование было закрыто с формулировкой «самоубийство». Несмотря на это, епископ проявил великодушие и не настаивал на том, чтобы могилу мисс Бриско перенесли за пределы кладбища. Если вы захотите ее найти, она все еще там.

Печати с квартиры сорвали, и владелец попросил нас с Филоменой, столько лет там проработавших, в последний раз прибраться, удостоверившись, что ничего не напоминает о случившемся, после чего он собирался перекрасить комнаты и найти другого арендатора.

Чтобы побыстрее вымыть полы, мы, отодвинув от стен оставшуюся мебель, разделились. Среди прочих комнат мне достался и небольшой закуток по соседству со спальней: сущая мелочь, пару раз взмахнуть тряпкой. Он пустовал уже довольно долгое время: в последний раз я убедилась в этом, заглянув туда как раз накануне трагедии, потому-то и была так удивлена, увидев в углу, среди налетевшего за время летней жары пуха, что-то блестящее. Я осторожно подошла ближе и подняла с пола золоченый монокль на пыльном бархатном шнурке.