Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 61)
Все расхохотались и пересказали ему историю о художнике-самоучке, монахе и местной знаменитости, а также о его трагическом конце.
– Свалился с лесов, да? – переспросил голландец. – Не удивлюсь, если его спихнул какой-нибудь оскорбленный в своих эстетических чувствах призрак, решивший помешать несчастному маляру плодить уродства.
Правда, при виде двух алтарных образов, репродукциями которых он восхищался в книге американской исследовательницы, Геррит разом умерил свой критический пыл:
– В жизни они еще красивее!
Компания медленно двинулась в обход собора. Чечилия сыпала рассказами, именами, датами, покровителями, обстоятельствами, по случаю которых были написаны те или иные картины. Часть полиптихов относилась к XIV, большинство – к XV веку, но некоторые доски и холсты явно датировались следующим столетием. Впрочем, как ни странно, они тоже не были подписаны. Остановившись перед главным алтарем, Чечилия, воодушевленная вдумчивыми замечаниями голландского эксперта, поинтересовалась его мнением.
– Считается, что это ломбардская школа, но я не согласна. А вы?
– По мне, больше похоже на тосканский маньеризм. Я даже осмелюсь предположить, что художник учился у Понтормо: цвета, расположение персонажей вдоль различных линий схода, змеевидный изгиб тел – все это характерно для экспериментального стиля маэстро.
Довольная такой поддержкой ее собственной атрибуции, Чечилия набралась смелости и высказала свою гипотезу о любви художника к владетельнице Ордале. Она обратила внимание ван Ладинги на лицо Химены Феррелл, а потом предложила сравнить этот портрет с многочисленными картинами, изображавшими ту же модель. Голландский антиквар был очень впечатлен.
– Вне всякого сомнения, дама та же, – признал он. – Но у меня необъяснимое чувство, что в этом лице есть что-то знакомое, словно я его уже видел.
«Неужели он не замечает, что форма век у Химены такая же, как у Мириам? – подумала Ада. – Вот откуда он знает это лицо! А Геррит пытается вспомнить какую-то другую картину, что-то старинное, что видел в музее, в церкви или, может, в своем магазине, и даже представить не может, что это лицо, эти глаза смотрят на него каждый день за завтраком». Она спрашивала себя, уместно ли будет упомянуть об очевидном сходстве Мириам и Химены. Ничего компрометирующего в этом нет: обе родились в одной и той же местности, и кто знает, сколько вполне законных браков могло связать их семьи за последние несколько столетий. Но в конце концов Ада решила смолчать. Если уж для ван Ладинги с дядей Таном Чечилия так похожа на Симонетту Веспуччи, они со временем сами обнаружат, что Мириам – вылитая прародительница рода Ферреллов.
10
За разговорами незаметно подошло время обеда. Ада подогнала машину и отвезла всех в расположившийся у въезда в деревню ресторан, где уже был заказан столик на пятерых. Блюда выглядели весьма аппетитно – как типичное для осени грибное меню (гордость округи), так и дичь (куропатки, кабанина, зайчатина в горшочках) и невероятное разнообразие мясной нарезки. Ада даже забеспокоилась, не ошибся ли доктор Креспи, выбрав именно это заведение, и не станет ли дяде Тану хуже от кабанов и куропаток. При активной поддержке Чечилии, которая, будучи вегетарианкой, пришла в ужас от проносимых мимо мясных блюд, она предложила дяде взять ризотто с грибами, но тот отказался:
– Ты что же, хочешь отнять у меня последнюю радость в жизни? Я столько лет не ел дичи, дай хоть попробовать!
Кабанина с каштанами оказалась выше всяких похвал, как, впрочем, и куропатки в зеленом соусе. Все, кроме Чечилии, наелись до отвала, запив обед плотным местным вином.
– Думаю, теперь тебе, дядя, было бы неплохо прогуляться, порастрясти все то, что ты съел и выпил, – сказала наконец Ада.
Но дядя Тан вдруг осознал, что от вина его ноги стали совсем ватными, а от еды клонит в сон.
– Пойду-ка я лучше вздремну, – ответил он. – Устрою себе небольшой послеобеденный отдых, пока вы колесите по церквям.
– Прости, но я не могу тебя оставить в пустом доме. Еще неизвестно, прогрелся ли он вообще, – возразила Ада.
– Я, пожалуй, останусь с доктором Танкреди, – предложила Мириам. – Я тоже немного устала, учитывая, что обычно за обедом ем только салат, а вина почти не пью.
– Вот взяли бы все ризотто, как я… – с легким злорадством проворчала Чечилия.
В особняке уже потеплело. Дядя Тан лег на большую кровать, некогда принадлежавшую донне Аде, и племянница укрыла его меховым пледом. Мириам уселась на кушетку в ногах кровати – похоже, она хотела побыть с доктором наедине, чтобы посекретничать без свидетелей.
Ада, Геррит и Чечилия зашли в кафе на площади и выпили по чашечке кофе, потом наскоро осмотрели три небольшие секуляризованные церкви с интересными росписями (хотя и не такими интересными, как в соборе) – у Чечилии были от них ключи – и сели в машину, чтобы через поля добраться до часовни Гвальбесов.
Все это время Ада чувствовала, что несколько выпадает из разговора. Ее спутники вели беседу о своем, обильно пересыпая профессиональную терминологию десятками имен, и она попросту за ними не поспевала. Чечилия объясняла, что побудило ее отнести «мастера из Ордале» к флорентийским маньеристам. Она цитировала то Вазари, которого Ада в свое время читала, то какого-то неведомого Джованни Паоло Ломаццо[90] – вернее, неведомого Аде, потому что ван Ладинга, похоже, его знал и соглашался с Чечилией относительно интерпретации его сочинений.
Наконец они добрались до церкви. Увидев фреску с чертями и проклятыми душами в трусах, голландец от души посмеялся и окончательно утвердился в оценке творчества фра Панталео:
– Совершеннейший кошмар!
Чечилия в свою очередь рассказала о найденных у входа досках, которые использовали для ограждения курятника.
– В министерстве подтвердили мои подозрения: это алтарный образ конца XVI века, и на части он разрублен почти сразу после окончания росписи. Причем, судя по всему, не художником, которому могло внезапно разонравиться собственное творение: хотя очистка еще продолжается, уже очевидно, что проявившиеся детали – очень тонкой работы. Да и в любом случае автор вряд ли стал бы уничтожать тщательно подготовленную доску (они тогда очень ценились), а написал бы что-нибудь поверх. Рука «мастера из Ордале», тут сомнений нет: скорее всего, фрагменты первоначально составляли большой образ Мадонны на престоле в окружении ангелов и святых. Но кто решил его уничтожить и почему, до сих пор загадка.
Ван Ладинга слушал очень внимательно.
– Я бы предположил, что речь идет о ревности – история знает такие случаи. Судя по тому, что вы, доктор, рассказали, картину могли счесть оскорбительной или, например, посчитать аморальным сам сюжет – это ведь было в самом начале Контрреформации. Вам не кажется, что на первоначальном образе могла присутствовать обнаженная натура, которую сочли непристойной?
– Сомневаюсь. Фигуры, которые реставраторам удалось раскрыть, выглядят соответственно времени – в длинных одеяниях, полностью скрывающих тело, в плащах с поясами, в характерном змеевидном стиле нашего мастера. А он, если не считать груди «Мадонны Млекопитательницы», никогда не изображал наготу.
– А ты передала в министерство фрагмент с портретом Химены? – спросила Ада, не слышавшая о расследовании с июля.
– Нет, решила притвориться, что нашла его последним, когда остальная часть головоломки уже была собрана. Мне жаль с ним расставаться. К тому же это самый важный для атрибуции элемент, с которым я могу работать. Конечно, рано или поздно его придется вернуть, но пока я предпочла бы этого не делать.
– Ну, раз уж он до сих пор здесь, покажи его синьору ван Ладинге – может, он что-нибудь придумает.
Пройдя в ризницу, Чечилия открыла шкаф и, развернув ткань, достала перепачканную зеленой краской дощечку. Несмотря на оставшуюся после первичной очистки патину, ярко-рыжие волосы младенца Иисуса сразу же вспыхнули, привлекая взгляд.
Изумленный Геррит почесал в затылке, прищурился, взял дощечку из рук Чечилии, осторожно поднес к окну и повертел, стараясь поймать луч низкого закатного солнца. Потом он склонил голову, почти коснувшись дощечки носом, чтобы получше рассмотреть надпись
– Я уже видел этот образ, – сказал он. – Вернее, не этот, а такой же. И кстати, прекрасно сохранившийся, что, впрочем, и неудивительно: его не замазывали зеленым и не пытались очистить растворителем.
– Быть того не может! – воскликнула Чечилия. – Скорее всего, вы видели нечто похожее, но не тот же образ. Религиозная живопись часто следовала модным канонам. Например, пейзаж вот в этой части явно восходит к Леонардо…
– Нет-нет, – прервал ее голландец, – точно такую же! Если бы речь шла только о лице Мадонны – ладно, но тут еще и огнекудрый младенец… Таких больше нет. Младенец Иисус, да и вообще святые с рыжими волосами в истории искусства встречаются крайне редко: считалось, что так Господь выделяет лжецов и прочих недостойных личностей. Рыжие волосы – атрибут предателей, ведьм, блудниц…
Чечилия инстинктивно поправила выбившуюся прядь.
– …кающихся Магдалин, героинь, соблазняющих злодеев, чтобы спасти свой народ, Далилы, Иаили, – продолжил антиквар, улыбнувшись девушке, чтобы снять напряжение. – И на том образе, что прошел через мои руки, тоже была надпись