Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 60)

– Похоже, что так. Не иначе как дочь брунейского шейха или наследница американского миллиардера. Круто она за него взялась! Впрочем, пускай себе платит. Ты узнала что-нибудь новое? Джулиано, случайно, не сказал тебе…

– Ничего он не сказал, мы с ним вообще не разговаривали. И мне, если честно, плевать. Сколько раз я должна тебе повторить, что для меня эта тема закрыта?

– Я что-то не пойму. Болонья – не такой большой город, рано или поздно вы встретитесь. Неужели ты не хочешь быть к этому готовой?

– Нет. Мне плевать, он может делать все, что хочет.

– Даже в порыве безумного счастья исполнять прихоти какой-то там шлюхи, словно поганый нувориш, хотя тебе и гроша лишнего не давал? Микеле говорит…

– Дария, вот теперь ты заткнись и слушай! Хватит! Кончай меня мучить! Меня не волнует, что там говорит Микеле. И тем более не волнует, что, с кем и для кого делает Джулиано. Мне на-пле-вать, ясно? Еще раз позвонишь поболтать на эту тему – сброшу звонок. Спокойной ночи.

И, не дожидаясь ответа, положила трубку. Дария может обижаться – ничего, переживет.

Но она соврала, ей не было наплевать. Джулиано, которого она знала, считался здравомыслящим, скромным, бережливым человеком, не упускавшим случая иронично пройтись по поводу моды и напрасной траты денег. Долгов он боялся больше всего на свете, наотрез отказываясь покупать что-либо в рассрочку, не говоря уже о кредитах или ипотеке. Неужели он мог так измениться? Что там сказала Дария, «в порыве безумного счастья»? Ей вспомнилось, каким измученным, сломленным выглядел Джулиано, какими холодными были его пальцы, судорожно сжавшие край скатерти. Счастье?

Она поднялась наверх, снова пожелала дяде, который уже лег в постель, спокойной ночи и сама пошла спать. Но сон все не шел. И когда только эта бестолковая сплетница Дария научится не совать нос в чужие дела?

9

Гости оказались пунктуальнее некуда: они явились ровно без пяти девять. Ада и дядя Тан к тому времени уже позавтракали, а Костантино вывел «мерседес» из гаража, проверил шины, фары и бензин и теперь сидел за рулем, прогревая мотор.

Мириам сразу вручила Аде изящную бумажную коробочку, перевязанную атласной лентой.

– Это так, чепуха, ничего не значащая мелочь – просто чтобы ты понимала, чем занимается моя мастерская.

Внутри оказалось крайне необычное, но весьма изысканное ажурное колье, свитое из шелковой тесьмы (типа той, что обычно идет на отделку штор) и тонкой бархатной ленты трех разных оттенков фиолетового, тут и там завязанных простыми и сложными, плоскими и объемными узлами, в переплетении которых, словно в клетке, прятались мелкие белые ракушки и перламутровые жемчужинки.

Ада боялась, что Мириам может подарить ей серьги или ожерелье с камнями, пусть даже крохотными, но от этого не менее дорогими, – их пришлось бы надеть, хотя бы из вежливости. Но, увидев, что ее опасения напрасны, сразу же примерила колье. Оно ей очень понравилось: такое изящное, элегантное.

– У тебя хороший вкус, – сказала она, обняв Мириам в знак благодарности.

Дядя Тан так и расцвел, будто бы вкус Мириам был целиком и полностью его заслугой.

Однако, увидев крошечные жемчужины, Ада вдруг вспомнила о колечке, которое отдала в ремонт. «Сегодня четверг, – подумала она, – тот самый день, когда, по словам Лауретты, оно должно быть готово». Поэтому, сделав вид, что хочет продемонстрировать Герриту живописные закоулочки средневекового квартала, она решила выехать из города не по окружной, а мимо ювелирной лавки.

– Простите, я буквально на минуточку.

Кольцо уже было готово, хотя и не упаковано, чтобы владелица могла проверить качество реставрации. Впрочем, придраться было не к чему: ювелир постарался на славу. Ада расплатилась, отказалась от коробочки («Суну в сумку – снова потеряю!») и протянула в колечко тесьму нового колье.

Вернувшись в машину, она объяснила причину остановки. Геррит ван Ладинга, разумеется, попросил взглянуть на кольцо и сообщил, что это типичная продукция неаполитанских мастерских середины XIX века.

«Так, значит, это не недавний подарок какого-то любовника-англичанина, – подумала Ада, – а семейная реликвия. Наверняка Эстелла очень огорчилась потере. Нужно вернуть ей колечко как можно скорее».

Поездка оказалась приятной. Чтобы гости могли сполна насладиться пейзажем, Ада ехала медленно, и автомобиль, чьи рессоры находились, судя по всему, в идеальном состоянии, скользил по дороге, как по гладкому шелку. Дядя Тан, сидевший рядом с ней, время от времени указывал на деревья, здания, интересные древние руины, увенчанные дубовыми рощицами холмы, ущелья среди скал, в глубине которых виднелось далекое море, огражденные каменными стенами поля, где свободно паслись крестьянские лошади.

– Тридцать лет прошло, а ничего не изменилось, – то и дело с ностальгией повторяла Мириам. – Помнишь, Ада, как во время эвакуации мы с Грацией гоняли по этой дороге на велосипедах к пастухам за молоком?

– Помню только, что меня эти велосипеды пугали – такие высокие! Мне ведь тогда было всего два года.

– Значит, это Лауретту мы катали на багажнике! Она всегда страшно боялась, что мы оставим ее в деревне. А помнишь, как мы пошли искать дикую спаржу для фриттаты?

– Фриттату я помню только с крапивой.

– О, я тоже! Ваш кузен Джулио отказывался ее есть: думал, она его укусит. Но было вкусно.

– Зато зимние свитеры из овечьей шерсти кусались будь здоров. Дома не топились, и мы хочешь не хочешь целыми днями в них ходили. Как же у нас все зудело!

– А помнишь, нас учили отличать дикие артишоки от других полевых сорняков? А овощное пюре с гороховыми стручками? Чего только твоя бабушка не придумывала, чтобы стол не пустовал!

– Как я понимаю, ваши семьи были очень дружны, – заметил ван Ладинга, – но родственными узами не связаны.

– Не связаны, – кивнула Мириам. – Хотя мы с Грацией, когда нам было по девять, обменялись кровью – порезали кончики больших пальцев перочинным ножом. Хотели стать кровными сестрами. Все время писали друг другу записочки и подписывались «Майя» и «Мадху», как персонажи из романа, которым мы тогда зачитывались.

– Это же «Индийский браслет» из «Моей детской библиотеки» издательства Salani! Я тоже его читала, мне тогда было восемь, – воскликнула Ада. – Но Лауретта не хотела ради меня резать пальцы.

– Прости, конечно, но какой в этом смысл? Вы же на самом деле одной крови, дочери родных брата и сестры, – удивилась Мириам.

Дядя Тан и Геррит только посмеивались над этим потоком воспоминаний. Ада же чувствовала себя виноватой, поскольку считала, что никто, кроме нее (и еще Джиневры, но та, казалось, уже обо всем забыла), не знает об их настоящем родстве, на самом деле существующих кровных узах. Разве могла она сомневаться в бабушке и ее тайном дневнике!

Приехав в Ордале, они, прежде чем отправиться в собор, где ждала их Чечилия, заскочили ненадолго в старый особняк Ферреллов. На Мириам снова нахлынули воспоминания. Во время эвакуации семейство Арреста снимало крестьянский домик неподалеку, но все свободное время она проводила с Грацией в особняке, частенько даже ночевала там. Ада дала им с мужем осмотреться, а сама включила отопление и проверила, на месте ли кровати, чистые ли простыни, сложены ли в ногах толстые зимние одеяла, – климат в Ордале был суровее донорского, и старый каменный дом, несмотря на все усилия Лауретты, слегка отсырел. Оставалось надеяться, что хотя бы дядина комната прогреется за несколько оставшихся до обеда часов.

«Мерседес» оставили в гараже, перестроенном из старых конюшен, и до собора шли пешком. «Прекрасный образец зрелого романского стиля с некоторыми намеками на готику в розе», – прокомментировал ван Ладинга, пока они поднимались по небольшой лестнице, что далось дяде Тану с некоторым трудом – Аде даже пришлось придерживать его под локоть.

День был ясным, солнечным, и во мраке, царившем под высоким центральным нефом собора, у Ады вдруг на миг возникло неприятное ощущение, будто она ослепла. Где же Чечилия? Кричать явно не стоило: священник и так с подозрением на них поглядывал. Ада уже подумала было, что та ждет их где-то в другом месте или попросту забыла о встрече, но тут увидела, что в боковой капелле мелькнуло пламя ярко-рыжих волос. Она подождала, пока девушка подойдет, и представила гостей. Дядя Тан был столь галантен и так усердно рассыпался в комплиментах Чечилии, которую упорно называл «нареченной» Лео, что Ада и Мириам недоуменно переглянулись.

– Всегда питал слабость к женщинам с роскошными рыжими гривами, – признался старик. – А доктор Маино явно одарена сакральным знанием, как укротить ее, превратив в изысканную и элегантную корону. Она похожа на Симонетту Веспуччи кисти Боттичелли.

– Или Клеопатру Пьеро ди Козимо, – добавил ван Ладинга, поспешив продемонстрировать эрудицию.

Чечилия рассмеялась: она знала, что очень красива и что ирландский тип – светлая, почти белая кожа, голубые глаза и огненно-рыжие волосы – делает ее внешность особенно привлекательной, но к столь откровенным комплиментам не привыкла и, чтобы побороть смущение, обратила внимание посетителей на незаконченную фреску Панталео Гвальбеса, персонажей которой перечислила и пронумеровала на карандашном эскизе.

– Какой кошмар! – воскликнул Геррит. – Если это лучший образец местного искусства, мне придется оспорить точку зрения миссис Годдард Куин, пусть даже она несколько десятилетий как сошла в могилу. Не понимаю, почему это убожество просто не забелили!