Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 43)
– Как это «не привезла»? Почему?
– Я его потеряла. Точнее, оно само от меня сбежало и где-то спряталось.
– Что значит «сбежало»? Ты что, смеешься надо мной?
– Не сердись, тетечка, я и не думала смеяться. Просто оно выскользнуло у меня из рук и укатилось под комод, который мне одной не сдвинуть. Но не беспокойся, оно все еще на вилле Гранде, и я обязательно достану его, когда вернусь. Зато я привезла тебе кое-что другое…
Она расстегнула лежавшую на стуле сумку и осторожно достала нечто завернутое в серебристую фольгу, по форме и размеру напоминавшее коробку конфет.
«Вот ведь нахалка! И думает небось, что это сойдет ей с рук? Ну смотри у меня!» – с обидой подумала Ада. Похоже, звонок Эстелле снова придется отложить.
Джиневра тем временем провела рукой по столу, потом, убедившись в отсутствии крошек, аккуратно выложила туда свой сверток и принялась осторожно разворачивать фольгу.
– Я и не думала, что она вела дневник. Она его так хорошо спрятала, что за все эти годы никто о нем и не подозревал.
– Кто? О ком ты говоришь? – раздраженно воскликнула Ада.
– Сейчас… вот, смотри!..
Не обращая внимания на обиженную гримасу, племянница сняла обертку, смяла ее в руке и показала Аде пухлый томик в переплете из дорогого штофа, будто выкроенного из облачения священника. Страницы пожелтели и так покоробились от сырости, что края корешка разошлись.
– Какое отношение это имеет к кольцу? Что это вообще такое?
– Это дневник Ады Феррелл, – выпалила Джиневра. – Дневник бабушки Ады!
Она наткнулась на него накануне вечером, как раз перед отъездом, когда забегала на виллу Гранде попрощаться с дядей Таном и Армеллиной, а заодно сорвать свежих лимонов для Ады. По случаю четверга у обеих горничных и разнорабочего Костантино был свободный вечер, поэтому старая экономка попросила ее подняться на третий этаж, в бельевую, и принести пару свежих простыней, чтобы перестелить дядину кровать: тот за завтраком частенько оставлял на вышитом батисте пару капель кофе или йогурта. «Прости, что я тебя гоняю, – извинилась Армеллина. – Весь день собиралась сходить сама, но с моими опухшими ногами подниматься по лестнице так утомительно…»
– Еще бы я ради нее не побежала, тетя Адита! Армеллина ведь никогда ничего не просит, а сама горбатится, как раб на галерах, и это в ее-то возрасте!
Джиневра уже много лет не бывала в бельевой, бывшей гардеробной, когда-то принадлежавшей прабабушке, и ей стало любопытно, все ли осталось так, как она помнила: темные шкафы, уходящие под самый потолок, комод высотой с колонну, огромный гладильный стол, швейная машинка с черной педалью и золоченой надписью Singer, тонущей в изящных завитушках…
– Там все по-прежнему, тетя Адита, и по-прежнему впечатляет. Такое ощущение, что время в этой комнате остановилось! Поскольку Армеллина рассказала мне, где искать простыни, я открыла гардероб и принялась рыться в стопке, стараясь найти те, что с вышивкой. Сверху ни одной не было, пришлось взять из середины. Вот тогда-то кольцо и сбежало.
– А ты разве не положила его в карман сумочки, как я сказала?
– Нет, прости, я надела его на палец. Оно было таким милым, что мне захотелось его померить, прежде чем убирать в сумочку, а снять уже не получилось. Но я решила, что оно и к лучшему: так я его точно не забуду, а когда приеду сюда, ты намажешь мне палец кремом, как бабушка Санча, когда у нее опухают руки, и поможешь снять.
Но ни крема, ни мыла не понадобилось: в комнате на третьем этаже кольцо, будто само собой, соскользнуло с пальца, упало на пол и закатилось куда-то между гардеробом и комодом.
– Не беспокойся, тетя, комод можно передвинуть, только он очень тяжелый и я не смогла сделать это в одиночку. Поверь, я честно-честно собиралась позвать Костантино, когда он вернется, потому что обещала привезти тебе кольцо, но потом решила, что дяде Тану и Армеллине лучше ничего об этом не знать, и буквально через минутку объясню тебе почему. Но я так сразу не сдалась: встала на колени и сунула руку под комод, пытаясь добраться до кольца, только никак не могла его нащупать. Тогда я стала шарить вслепую и вдруг поняла, что в нижнем ящике есть паз, который снаружи не виден. Я сунула палец в этот паз, там что-то провернулось, и полка отъехала в сторону. Представляешь, тетя Адита, под нижним ящиком оказалось двойное дно, что-то вроде потайного отсека. Уверена, дядя Тан ничего об этом не знал, и Армеллина тоже. А ты знала, что он там есть?
– Нет, – растерянно выдавила Ада, – даже и не догадывалась.
– А ведь ты прожила в этом доме много лет! И наверняка много раз бывала в бельевой!
– Мы там часто играли в прятки с Лауреттой и другими кузинами. Запирались в шкафах – там было темно и пахло лавандой. Но ящики комода нас не интересовали – слишком маленькие, чтобы в них прятаться. Если бы твоя мать знала о двойном дне, она бы обязательно что-нибудь придумала. Я другой такой авантюристки не встречала!
– Но она не узнала. И ни бабушка с тетей Консуэло, ни их дочери, ни кто-то еще не знал про двойное дно. Кроме, конечно, бабушки Ады.
– Почему ты так в этом уверена? Может, они знали, но им не было интересно.
– Тетя Адита, если бы кто-нибудь узнал об этом, то нашел бы и дневник.
– А кто тебе сказал, что его не нашли, а потом просто не вернули на место?
– Нет, тетечка, его ни за что не оставили бы там, его бы перепрятали, а еще лучше – уничтожили. Если бы кто-то хоть слово о нем сказал, даже внутри семьи, мы бы все узнали. То-то был бы скандал! Я прочла всего несколько страниц, потому что спешила: Аурелия с Витторией могли вернуться в любой момент, а мне не хотелось, чтобы они меня видели. Но я знаю, о чем там говорится! Бабушка Санча не должна это прочесть, а тем более тетя Консуэло, их просто удар хватит! А дядя Тан… думаю, ему тоже не стоит читать, особенно сейчас, пока он еще не до конца пришел в себя. Вот почему, спустившись вниз с простынями, я не сказала, что обронила кольцо, и не попросила Костантино помочь мне его достать.
– Да брось, Джиневра! Что такого ужасного могла написать моя бабушка, которая и шагу не могла ступить без своего духовника? И потом, ты видела дату на первой странице? 1907 год! Ей еще и восемнадцати не было! Наверняка там просто романтические подростковые сопли.
– Слушай, я очень спешила и прочла только несколько страниц, даже скорее пролистала, но и этого хватило. Я глазам своим не поверила! Хотя, конечно, я могу ошибаться. Может, нам стоит сегодня вечером прочитать его с самого начала? А потом ты решишь, показывать его остальным или уничтожить.
10
В Аде проснулось любопытство. Бросив короткий взгляд на первую страницу, она была вынуждена признать, что видит характерный бабушкин почерк: длиннющие
Сразу же после обеда нужно было бежать в университет: Аде – чтобы подать в секретариат документы на конкурс, Джиневре – чтобы попросить учебные планы интересных ей факультетов. Потом, ближе к вечеру, Ада обещала Дарии заскочить вместе с племянницей взглянуть на квартиру, где та как раз начала рисовать новый
Джиневра, как она и предвидела, не стала вдаваться в подробности, требовать объяснений или приставать с вопросом «И что же ты теперь будешь делать?», заметила лишь, что сожалеет, что Джулиано ей нравился и что она была бы не прочь еще разок с ним увидеться. Ада была ей за это очень благодарна.
Дария настояла, чтобы они поужинали с ней и Микеле («На скорую руку без церемоний. Заодно будете избавлены от стояния у плиты и мытья посуды»), так что домой они вернулись только к половине одиннадцатого безумно уставшими. Дневник бабушки Ады ждал на кухонном столе. Они вопросительно переглянулись: может, отложить чтение до завтра? Нет, невозможно. Пока Ада заваривала кофе, Джиневра сходила в душ и натянула пижаму, потом отправилась умываться уже сама хозяйка дома. А потом, взяв с собой по чашечке кофе, они вдвоем устроились в двуспальной кровати, развалившись бок о бок на подушках и примостив дневник на Адиных коленях.
– Давай, тетечка, открывай скорее!
На форзаце была приклеена пожелтевшая фотография, погрудный портрет юной девушки: камера сфокусирована на лице, остальные детали слегка размыты. Сбоку виднелась выцветшая до сепии надпись – посвящение и дата: «Моему любимому отцу, 16 августа 1907 года». Ада сразу узнала карточку, потому что не раз видела такую же, только в рамке, стоящей на бабушкином комоде. Да и как тут забудешь, если, пока они с Лауреттой были маленькими, их вечно занимал один странный момент: несмотря на короткие рукава пышного платья девушки, от шеи и до подбородка она была закутана в вышитый шарф, отороченный кружевом.