Бьянка Мараис – Ведьмы поместья Муншайн (страница 20)
– А сейчас ты что-нибудь видишь? – спросила Руби и порылась в сундучке в поисках игрушечной сумочки.
– Нет, – со вздохом ответила Урсула. – У меня не получается по заказу. Оно происходит само по себе.
– Со мной точно так же, – призналась Руби. – Если мне грустно, я не могу надолго оставаться девочкой. – Руби с тревогой взглянула на Урсулу. – А если Мирабель узнает, она не отошлет меня обратно в мальчишеский приют?
Урсула жила в доме всего на один день дольше Руби, так что не могла знать, как поступит Мирабель. Но понимала, что лучше не рисковать.
– Ты когда сможешь перепревратиться? – спросила она.
– На это потребуется день, а может, и меньше, если только я смогу думать о хорошем.
– Тогда я тебе помогу, – сказала Урсула, отложив куклу и сосредоточившись на Руби. – Что делает тебя счастли– вой?
Руби призадумалась, а потом ответила:
– Я люблю музыку, люблю петь и танцевать.
– Ладно, – сказала Урсула, уже зная, как следует поступить. – Оставайся тут, я скоро вернусь.
Через полчаса уговоров Мирабель согласилась перетащить в комнату Урсулы громоздкий граммофон. Она хоть и не была уверена, что можно доверить ребенку такое дорогое устройство, но сдалась, узнав, что граммофон нужен Урсуле ради Руби, которую музыка делает счастливой.
Когда граммофон был водружен на письменный стол Урсулы, Мирабель объяснила ей, как заводить его при помощи ручки, а потом вручила пластинки с записями Бинга Кросби [56], Фреда Астера [57], Билли Холлидей [58] и Фэтса Уоллера [59], показав, как вытаскивать их из конвертов – аккуратно, держа за края, и так же аккуратно укладывать на круг, чтобы не поцарапать об иглу.
Когда Мирабель ушла, Урсула накрыла Руби одеялом, перевела к себе в комнату и поставила ей песню Фэтса Уоллера «Лгать грешно». И уже через минуту Руби радостно затрясла попой, одеяло свалилось на пол, и дети визжали от восторга и танцевали. Они прослушали пластинку несколько раз и отплясывали так, что комната ходила ходуном.
Уже через рекордные двенадцать часов Руби снова превратилась в девочку. А когда позднее Мирабель прознала про их секрет, то беспокоиться было не о чем.
Сколько Урсула помнила Руби, та всегда сочетала в себе эти две ипостаси, как и весь промежуточный спектр своей личности. Она была хамелеоном, способным произвольно менять облик без ущерба для собственной психики и при полном приятии и понимании со стороны их маленького коллектива.
Руби могла быть кем угодно: крупным темноволосым брюнетом или тонкокостным блондином, рыжеволосой, с плавными формами женщиной или эльфом с зелеными волосами, андрогином или вовсе бесполым существом, – и при этом она всегда оставалась цельной и очень стильной.
И вот теперь она перед ними – неухоженная, неопрятная, опустившаяся.
Как воспримет ее Руби после всего случившегося? Вдруг она проклянет ее, прогонит прочь? Или просто промолчит, проигнорирует?
Неожиданно для Урсулы Руби оглядывается, словно ища на парковке кого-то еще. Наконец она замечает Урсулу и идет к ней. Остановившись, она улыбается, протягивает руку и ощупывает лицо Урсулы, от счастья та готова заплакать. Может, все-таки Руби простила ее, даровала ей отпущение грехов, чего она, Урсула, конечно, не заслуживает.
– Руби, – шепчет Урсула, вкладывая в это имя всю свою любовь. – Ах, Руби, как мне тебя не хватало.
Руби проводит пальцем по подбородку Урсулы, словно ощупывая край обшарпанной фотографии. Она улыбается, но затем убирает руку, и ее взгляд затуманивается. Она крепко прижимает к себе сумку, словно прикрываясь ею как щитом.
– Ах, простите, – говорит она, неуверенно нахмурив брови. – Мы с вами знакомы?
24
Иезавель меряет шагами фойе, прокладывая себе тропинку от библиотеки, мимо парадной лестницы, до кабинета Квини и обратно. При этом она сердито поглядывает на отмытый до блеска дом, который, на ее вкус, выглядит теперь совсем уж неприлично.
Вчера, как настояла Квини, они тут все терли и мыли. В результате многочасовой уборки пауки были вынуждены свернуть паутину и отправиться куда-нибудь подальше. С помощью заговоров ведьмы вернули на место оторванные обои, поколдовали с сыростью и плесенью, все подсушив и подвергнув процедуре омоложения.
Иезавель терпеть такого не может – ей больше по душе атмосфера благородного увядания. Все это делалось ради Руби, но Иезавель уверена, что и ей такое не понравится. Пусть Урсула для Руби – самый близкий друг, зато на пару с Иезавель они много и от души безобразничали. Обе они несколько выпадали из коллектива, за что и симпатизировали друг другу, предаваясь невинному хулиганству и искренне поддерживая всякого рода бунтарство (это касалось и людей вообще, и того, что они творили с домом).
Только теперь, когда Руби возвращается, чтобы спасти их всех, спасти поместье, Иезавель вдруг понимает, как скучала по этой дружбе, по родственной душе. Понимает важность их отношений. Что уж там говорить – без Руби Иезавель совсем потерялась: она была для нее зеркалом, в которое всегда можно было посмотреться и понять, кто ты такая.
Нет, конечно, все эти годы Иезавель старалась поддерживать в сестрах бодрость духа. Она устраивала распитие коктейлей, купание голышом, а еще всякие ведьминские шалости в лесу во время солнцестояния, равноденствия и полнолуний. А несколько месяцев назад Иезавель настропалила всех поиграть вечером в покер на раздевание. Правда, все кончилось не очень хорошо: Айви простыла, а Квини чуть не сгорела, так как сидела слишком близко к камину.
Нет, стареть благопристойно – это скука смертная. Нужно стареть с огоньком, так чтоб дым столбом, и тогда будет чем гордиться. И теперь, когда Руби возвращается, Иезавель мечтает встряхнуться, заново открыть в себе бунтарку, которой надоела рутина. Разве их жизнь не превратилась в хорошо отрепетированную пьесу, когда все выходы заранее расписаны, каждый знает назубок свою роль и ни в коем случае не отходит от сценария?
И еще: Руби – единственный человек, способный освободить Иезавель от назойливых мыслей про Артемиса. Этих бесконечных, мешающих ей жить фантазий о том, чтобы первый раз в жизни по-настоящему полюбить мужчину. Взять хотя бы, чем обернулась великая любовь для Руби, когда она ослабила бдительность, поверив в счастливый конец.
Прервав размышления Иезавель, по лестнице в фойе поспешно сбегает Айви. Как всегда после работы в оранжерее она выглядит черт-те как: балахон в мульче, на переносице красуются черные полосы – оттого, что она постоянно поправляет грязными руками очки. Сегодня седые волосы Айви украшены не привычными темно-розовыми камелиями, а пурпурными орхидеями – любимыми цветами Руби.
– Кажется, машина подъехала? – Айви вытягивает шею, прислушиваясь.
– Да нет вроде. – На всякий случай Иезавель поправляет свой кожаный лиф на шнуровке и открывает дверь, чтобы проверить. Никого не увидев, она со вздохом закрывает ее.
Из библиотеки к ним выходит Табита. Она шевелит губами, но, конечно же, услышать ее невозможно. Ведьмы машинально поворачиваются к Виджет, которая, предваряя появление своей хозяйки, уже уселась на жердочке.
– А вдруг что-то случилось? – сипло произносит ворона. – Вдруг она не приедет?
– Урсула утром снова гадала на картах, и они опять сказали то же самое, – отвечает Айви, считая тему исчерпанной.
– Может, я и ошибаюсь, – говорит Иезавель, – но вам не кажется, что в последнее время Урсула какая-то не такая?
– Какая не такая? – хмурится Айви.
Облизнув палец, Иезавель стирает грязь с ее носа.
– Ну, как будто она не в своей тарелке. Она пропустила два проникновения в наш дом, а когда в субботу протрубила тревогу, то опять что-то недоговаривала. Вам не кажется, что она стала с нами не очень-то откровенна?
Иезавель явно попала в точку, потому что Айви не набрасывается на нее с возражениями. Она хочет сказать что-то, но с улицы доносится шуршание шин и урчание мотора, характерное только для их «Кадиллака».
– Это они! – вскрикивает Иезавель.
Стороны треугольника с тремя женщинами, составляющими его углы, начинают потрескивать, воздух буквально наэлектризован эмоциями. Давно такого не было, и женщины обмениваются улыбками. Улыбается даже Тэбби, обычно распространяющая вокруг себя волны негатива, – это только Виджет озвучивает ее мысли милыми фразочками.
Преисполненные порыва, тем не менее все остаются на местах. Виджет тоже замерла – ее глаза кажутся черными блестящими бусинками, пришитыми к плюмажу на бальном наряде.
Все присутствующие прекрасно понимают, что, когда кто-то уходит, в памяти сохраняется та, былая картинка – подобно полароидному снимку, на котором каждый человек остается таким, каким он был на тот момент.
Но время неумолимо, и ничто не остается незыблемым – ни горы, ни береговые линии и уж тем более люди. И почти всегда, когда кто-то возвращается, он уже не тот, что прежде. Равно как и те, что остались ждать – они также подвергаются эрозии. Всего на свете касается патина времени, даже если человек простоял все эти годы на старом месте.