Бьянка Мараис – Ведьмы поместья Муншайн (страница 19)

Любовь – подлое животное, – думает Квини. – Даже более подлое и капризное, чем охваченные ею смертные. Любовь подобна молнии, которая может вдруг ударить с неба, на котором нет ни единого облачка. Или она, словно бейсбольный мяч, может разбить тебе коленную чашечку в самый разгар праздника в честь твоего дня рождения. Конечно же любовь может быть и прекрасной, обогащая собой человека, а не уродуя его, но не всем дарована такая карма.

Любовь же Урсулы была подобна ножу, впившемуся в ахиллесово сухожилие. И как же больно было сестрам наблюдать все это.

Квини видит, как напряглась сейчас Урсула, словно готовясь к отражению атаки. Квини хотела бы отвернуться, но не может, так сильно это зрелище завораживает. Ибо некоторые истории столь эпичны и значимы, что втягивают в свою орбиту и остальных. Как, например, сейчас. Квини знает, что эта сценка, в которой она всего лишь зритель, оставит отпечаток в ее мозгу подобно метеору, расчищающему для себя пространство на месте падения.

Вряд ли бы что-то изменилось, если бы сестры сказали что-нибудьУрсуле, когда им с Руби было по тринадцать лет. С какой грустью глядела Урсула, как Руби обклеивает стены своей комнаты постерами с Кларком Гейблом [53], Кэри Грантом [54] и Хамфри Богартом [55]. А потом, когда обеим исполнилось восемнадцать, как разрывалось сердце Урсулы, когда Руби без умолку трещала про свою первую любовь – Брендана Фишера, красивого мальчика, с которым она разговорилась в автокинотеатре в соседнем городке.

И надо ли было оттаскивать Урсулу от Руби, когда они, двадцатипятилетние, все еще спали в одной кровати, сплетясь телами подобно веточкам виноградной лозы, с той лишь разницей, что одна из них делала это с какой-то особенной страстью. А когда им было по тридцать, Урсула отвергла предложение руки и сердца, сказав ухажеру, что ее сердце принадлежит другому человеку.

Хотя сестры всегда были за честный разговор друг с другом, грубого вмешательства они не приветствовали. Обратись к ним Урсула за советом, они дали бы этот совет со всей присущей им нежностью и любовью. Но Урсула ни о чем не спрашивала – очевидно зная, что ей скажут. Порою мы требуем от жизни лишь одного – не ломать шарады, которые мы сами же и нагромоздили, не бить зеркала, между которыми мечется наше искаженное представление о реальности.

Между тем человеческая фигурка подходит все ближе к воротам, и тут у Квини возникает неприятное ощущение, будто за ней следят. Оторвав взгляд от Руби, Квини обводит глазами парковку и замечает, что заднее стекло «Линкольна Навигатора» слегка опущено. Квини глядит поверх очков, и у нее перехватывает дыхание.

Она никогда не видела человека, который сейчас за ней подглядывает, но все равно знает, кто это. Брэд Гедни ужасно похож и на своего отца, и на дедушку. Его исхудалое лицо лишено мышц и жира: оно – как череп, обтянутый кожей. Еще на ум приходит сравнение со скатертью, накинутой на обшарпанный стол.

Его глаза навыкате блестят, как у лихорадочного больного, но Квини знает, что это глаза фанатика – она уже видела этот взгляд у старших Гедни. Одна бровь этого человека рассечена шрамом, придавая лицу вечно удивленное выражение.

Гедни едва заметно кивает Квини, словно не желая тратить на нее ни толики своей энергии. И тут, вздрогнув, она вспоминает, как однажды нашла свой кабинет в полном беспорядке – кто-то хорошо порылся у нее в столе. А через пару месяцев она обнаружила на первом этаже следы от обуви, измазанной в саже.

Может, в дом забирался этот самый Брэд Гедни? От этой мысли по телу Квини пробегает дрожь.

Довольный произведенным эффектом, Гедни поднимает стекло, и «Навигатор» трогается с места.

23

Понедельник, 25 октября День

Урсула смотрит сквозь сетчатое ограждение и видит человека с небольшой сумкой, человека, который не может быть Руби. Откуда эти короткие седые волосы, впалые щеки и щетина на круглом подбородке?

Урсула внимательно вглядывается и узнает контуры плеч, посадку склоненной набок головы. Теперь нет никаких сомнений, что эта одинокая фигура и есть Руби. И при этом – узкие мальчишеские бедра, брюки, мужская рубашка и плоская грудь.

Руби уже вышла за пределы Дейтоновского исправительного учреждения для мужчин, и Урсулу пронзает мысль: Ах, Руби. Что-то надламывается в ней, словно трещины в глыбе льда.

Руби выглядит как старик – именно так ее и воспринимают остальные. И те, кто приговорил ее к многолетнему заточению среди мужчин, полагали точно так же.

Это душераздирающее зрелище – видеть Руби такой. Все равно что подловить человека обнаженным, когда он особенно беспомощен. И дело не только в том, что Руби выдает себя за мужчину (до трагических событий она с тем же рвением старалась оставаться женщиной). Ко всему прочему, Руби выглядит ужасно растрепанной. Какое вопиющее нарушение личного пространства – ведь она никогда, сколько Урсула ее знает, не позволяла себе показаться на людях в подобном виде.

В памяти Урсулы сразу же всплывает картинка из детства: на следующий день после своего приезда шестилетняя Руби сидит на полу своей комнаты напротив Урсулы и вытаскивает из сундука викторианских кукол – этот сундук Мирабель притащила для девочек с чердака.

– Гляди, какие у нее волосы. – Руби тянется к одной из кукол. – Прямо как у меня.

Руби расчесывает кукле огненно-рыжие кудри крошечной расческой, а Урсула зачарованно смотрит на нее, удивляясь, что эта девочка – точное подобие куклы с фарфоровым лицом. Сама Урсула, крепко сбитая и курносая, не обладала такой нежной красотой. По сравнению с Руби она была простушкой – скорее, пахотная лошадка, чем выставочная пони.

Урсула любовалась длинными ресницами Руби, губками бантиком, лицом с россыпью премилых веснушек. Но Урсула вовсе не завидовала ей, как можно было бы предположить. Напротив, она прониклась ее изяществом и утонченностью, получив все это от Руби в результате их дружбы. Урсула гордилась тем, что они вместе, и купалась в лучах света, исходящего от нее.

И вдруг, в какой-то момент, когда Руби достала из сундука чепчик, чтобы надеть его на куклу, случилось невероятное. Руби замерцала, словно мираж, и в следующее мгновение перестала быть девочкой.

Вместо нее на ковре сидел светлокожий, веснушчатый, рыжеволосый мальчик. На нем было платье Руби, только длинные кудри укоротились, а черты лица стали более грубыми, мальчишескими.

У Урсулы челюсть отвисла от удивления, а мальчик, заметив это, внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь оценить ее реакцию, словно проверял ее на прочность. Поняв, что Урсула не собирается кричать или биться в истерике, мальчик поменял чепчик на белую ленту, чтобы подвязать кукле волосы.

– Со мной иногда такое бывает, – просто сказал он.

Урсула не знала, как к этому относиться. Перед ней по-прежнему ее подружка или какой-то другой человек?

– Это ты, Руби?

– Да, – ответил мальчик. – Это я, и я немного побуду мальчиком, пока не превращусь обратно.

– Обратно? – в замешательстве переспросила Урсула, пытаясь осознать происходящее.

И тогда Руби все рассказала. Как родилась в теле мальчика, но при желании могла превращаться и в девочку. Это случалось довольно частно, но не всегда, так как в иные дни Руби ради баловства нравилось быть мальчиком. Руби росла, становясь сильнее с каждым годом, и все дольше могла оставаться девочкой. Подобное преображение стало удаваться ей на несколько дней подряд, а то и больше.

Потом Гарнет, мать Руби, погибла в автомобильной аварии, и ребенка забрал к себе дедушка, единственный их родственник. Руби его прежде не видела, так как Гарнет не поддерживала с ним отношений. Дедушка Хэнк не разрешал называть себя дедушкой, полагая, будто Гарнет не его дочь. Он вбил себе в голову, что его жена завела интрижку с коммивояжером, отчего на свет и родилось такое чудо в перьях – девочка с огненно-рыжими волосами и бледной кожей, хотя сам Хэнк был красным как рак.

Судя по тому, какие опасливые взгляды он бросал на Руби, он и ее считал странной. В глазах человека, неспособного воспринимать мир во всем его богатстве красок, странность являлась плохим качеством. И поскольку Хэнк старался не находиться с Руби в одной комнате, ей дольше месяца удавалось скрывать свой талант преображения. Но однажды все это раскрылось, и Хэнк, пройдя с Руби пятьдесят миль, оставил ее на крыльце приюта для мальчиков, приколов к ее пижаме записку: «Заберите это. С ним что-то не так».

– Знаешь, я даже рада, – сказала Руби Урсуле, стряхивая с себя мысли о сиротской доле. – Хэнк все равно был ужасным человеком.

Через два дня Руби выгнали из приюта. Просто утром она проснулась девочкой, испугав воспитательницу. Та подумала, что девочка проникла в спальню, чтобы испробовать кровати, словно сказочная Златовласка.

– Других таких, как я, там не было, – расстроенно поведала Руби. – Дети в основном скучные – они либо мальчики, либо девочки.

Урсуле не хотелось, чтобы и ее считали скучной.

– Я просто девочка, – сказала она, – зато я могу видеть то, чего не видят другие.

– Правда? Например? – оживилась Руби.

– Я всегда вижу, когда приближаются плохие люди, – пояснила Урсула. Положив в сундук темноволосую куклу, она взяла светловолосую. – Иногда предугадываю появление хороших людей – таких как ты, например.