Бьянка Мараис – Пой, даже если не знаешь слов (страница 52)
– Еще я сказала, что если он продолжит выказывать нездоровый интерес к маленькой девочке, то мы будем вынуждены начать в его отношении расследование, потому что извращенцы хуже черных, которые спят в квартире белых. Думаю, на него именно это подействовало.
Вильгельмина смеется, и я смеюсь вместе с ней. Я рада, что она на моей стороне. Мне спокойнее спится, когда Вильгельмина приглядывает за нами и держит полицию на расстоянии.
– А как насчет моего дела?
Вильгельмина ерзает.
– Ты же знаешь, меня коробит, когда я делаю что-то у Мэгги за спиной.
– Мы ничего не делаем у нее за спиной. Мы только собираем информацию, как и она сама.
– Тогда почему ты не можешь просто подождать, когда она сама тебе скажет?
– Мне кажется, она говорит мне не все.
– Мэгги действует в твоих интересах. Ты сама это знаешь. – Вильгельмина вздыхает, избегая смотреть мне в глаза.
Я беру ее за руку:
– Я знаю это, но я также знаю, что Мэгги приходится соблюдать осторожность, чтобы не наступить кому-нибудь на хвост. Она смотрит на все с точки зрения политики, я это понимаю. Но речь о моей дочери, Вильгельмина. Номса мой ребенок, и мне надо знать наверняка, что она в безопасности.
Вильгельмина снова вздыхает.
– Вильгельмина, прошу тебя. Просто держи глаза и уши открытыми и, прежде чем идти к Мэгги, загляни ко мне. Это все, о чем я тебя прошу. Как друга.
Вильгельмина ничего не отвечает, но сжимает в ответ мою руку.
40
Бьюти
На моих часах 23.23. Часы приходится наклонить, чтобы увидеть, куда указывают стрелки, – неоновая вывеска через дорогу отражается в стекле. Осталось семь минут, потом я покину эту комнату, пересеку улицу и встречусь с посланником.
Неделю назад под дверь подсунули записку с адресом в Хиллброу, по которому я должна явиться.
За последние восемь месяцев я задала столько вопросов и сообщила подробности о себе стольким людям, что не могу даже предположить, результатом какого моего вопроса стала эта записка. Я уговариваю себя, что ничего опасного для меня нет. Будь это Лихорадка, он не стал бы звать меня в многолюдный район Йоханнесбурга в пятницу вечером, чтобы убить.
Капли дождя разбиваются о стекло. Я смотрю на двери ночного клуба с тех пор, как пришла сюда, и дождь трижды начинался и заканчивался. Как и указал автор письма, полицейские фургоны проехали по улице в 22.45, выискивая черных, которые остались на улице после наступления комендантского часа. С тех пор вижу только многочисленные машины, подъезжающие к клубу, чтобы высадить пассажиров.
Одиннадцать тридцать. Пора. Я выхожу из квартиры, спускаюсь, проверяю улицу – все ли спокойно – и выхожу из здания. Натягиваю на опущенную голову капюшон плаща и под дождем пересекаю улицу. Неоновая вывеска мигает розовым, отражаясь в лужах; когда я приближаюсь к входу в клуб, в ночь выплескивается громкое диско. Я узнаю песню – это популярная мелодия, которую Робин на днях слушала по радио.
– Специальное предложение ко Дню святого Валентина. Сегодня для дам вход бесплатный, – говорит у входа массивный мужчина, обращаясь к компании белых женщин, жмущихся под навесом. – До полуночи напитки за полцены.
– Черт, нам лучше пошевеливаться. Накупим, сколько успеем до двенадцати, – говорит одна из женщин.
На женщинах короткие юбки и туфли на платформе – как у Робин. Я знаю хотя бы, что Робин в безопасности, пока меня нет, – она сегодня ночует у Голдманов. Я ступаю на бордюр – и тут еще одна машина высаживает на тротуар новую порцию девиц.
– Давайте в клуб, цыпочки. Я только найду место для тачки, – раздается им вслед мужской голос. – Привет, бро, – обращается он к охраннику у входа. – Есть тут местечко, куда отогнать лайбу?
Не поднимая головы, я ныряю в проулок. Найти синюю дверь просто, и я стучу, используя специальный код. Ничего не происходит. Я стою минуту, две – никакого ответа. Я давлю на ручку, но дверь заперта. Что-то стукает рядом, и пульс у меня подскакивает. У меня нет законных оснований находиться здесь после наступления комендантского часа, и если меня поймает полиция, я отправлюсь в тюрьму.
Я снова стучу, и на этот раз дверь распахивается. Я делаю шаг вперед – и вот я в большой дымной кухне. Рамы с винными и пивными бокалами громоздятся у стены, мусорные баки переполнены бумажными тарелками и объедками. Молодой чернокожий, открывший мне, возвращается к огромной раковине.
– Вы похожи на нее. – Он кричит, чтобы перекричать музыку.
– Как вас зовут,
– Никаких имен. Так безопаснее.
Он невысокий и худощавый, но жилистый, как боксер в легком весе. Голова у него обрита, лицо украшает бородка.
– Это вы прислали мне записку?
– Да. У нас мало времени. Я пробуду тут один всего полчаса, потом ко мне присоединится другой мойщик. Лучше, чтобы он вас не видел.
Музыка наверху гремит так, что пол вибрирует. С моего плаща уже натекла лужица. Я снимаю плащ и обвожу помещение взглядом, ища швабру.
– В углу, – говорит мужчина, словно прочитав мои мысли.
Я иду за шваброй. Мне кажется, что он скажет мне больше, если мы оба будем чем-нибудь заняты. Если он займется мытьем бокалов, а я стану вытирать пол, нам не нужно будет смотреть друг на друга. Разговор пойдет легче.
– Откуда вы узнали, где меня найти? – спрашиваю я, возя тряпкой по луже.
– Вы уже давно задаете очень много вопросов. Многие знают, где вас искать.
– А почему со мной связались именно вы?
– Меня восхищает ваша настойчивость. Вот бы моя мать так обо мне заботилась. – Он замолкает; я чувствую, что это не все, и жду. Молодой человек меня не разочаровывает. – Номса много говорила о вас. Мне хотелось посмотреть на женщину, которая дала жизнь столь великому борцу.
– А где она вам это говорила?
– В военном лагере.
– Вы проходили обучение вместе с ней? Как боец?
– Да. – Он прекращает мыть посуду, вытирает руки о фартук и тянется к пачке сигарет, лежащей на разделочном столе рядом. Закуривает и возвращается к мытью бокалов, сигарета свисает у него из губ.
– Вы больше не боец?
– Я закончил обучение. Теперь жду приказа.
Мне хочется спросить, в чем может заключаться этот приказ, но мне одинаково хочется и знать, и не знать этого.
– С ней все в порядке? С моей дочерью?
– Да.
– Она не пострадала?
– Что значит “не пострадала”? Мы все пострадали. Все мы. Поэтому мы и сражаемся.
– Но она здорова и невредима?
– Ваша дочь – один из самых сильных и отважных людей, каких мне доводилось встречать. – Что-то в голосе молодого человека указывает на нечто большее, чем просто восхищение. Может быть, этот юноша влюблен в Номсу.
– Она все еще с Лихорадкой Нгубане?
– И да и нет. – Отвращение в его голосе – ответ на мой вопрос. – Он то здесь, то уезжает.
Подобные вопросы могут заставить юношу замолчать, и я меняю тему:
– Вы сказали – она говорила обо мне. Что именно?
– Что вы образованная женщина, учительница, и что она восхищается вами.
– Она выбрала странный способ выразить восхищение. – Горечь против моей воли вползает в мой голос.
– Если она делает то, что вам непонятно, это не означает, что она не любит вас.
– Любовь – это одно. Доверие и честность – другое. Надо быть честным с человеком, которого уважаешь.
– Может быть, ваша проблема именно в этом.
– Что вы хотите сказать?