Бут Таркингтон – Суета и смятение (страница 7)
— Мэри! — не выдержав, закричала миссис Вертриз. — Это возмутительно! Разве можно такое говорить!
— Ну, мне почти двадцать четыре, — сказала Мэри, повернувшись к матери. — Мне не удалось полюбить никого из тех, кто предлагал мне руку и сердце; наверное, так будет и впредь. Еще год назад у меня было всё, что я только могла пожелать, — вы с папой мне это давали, и вот приходит мое время платить по счетам. К сожалению, делать я ничего не умею… но что-то делать надо.
— Неужели необходимо говорить об этом ТАКИМ образом! — жалобно настаивала мать. — Это не… не…
— Нет, — ответила Мэри. — Сама знаю!
— Как получилось, что ты идешь на ужин? — с тяжелым сердцем спросил мистер Вертриз. — Это что-то из ряда вон!
— Гостеприимство выскочек! — подобрала определение Мэри. — А мы оказались чересчур вежливыми и общительными! По-моему, пригласить нас должна была миссис Шеридан: издревле принято, что старушки на фермах зазывают соседей в гости, но это сделала мисс Шеридан. Конечно, чуть помялась, но видели бы вы, как она загорелась — бросилась в омут с головой. Насколько я поняла, ей пришла мысль поразить сынка Лэмхорнов нашим присутствием. Будет что-то вроде новоселья, они твердили об этом без умолку, а затем девица набралась мужества и выпалила приглашение. И мама… — Мэри вновь не выдержала и залилась смехом. — Мама пыталась выговорить «да», но НЕ СМОГЛА! Она сглотнула и взвизгнула… то есть покашляла — ну не дуйтесь, мамочка! А потом придумала, что вас с ней уже пригласили на лекцию в «Эмерсон-клуб», но ее дочь с удовольствием посетит такой Большой Прием! Я на месте, мистер Джим Шеридан в наличии — и вон часы! Ужин в семь тридцать!
Она выбежала из комнаты, на ходу грациозно подхватив упавшее меховое манто.
Когда в двадцать минут восьмого Мэри спустилась в холл, отец ожидал ее там у лестницы, готовый проводить по темной улице до соседей. Пока она шла вниз, он наблюдал за ней с гордостью, любовью — и откровенным беспокойством. Но она весело улыбнулась, кивнула и, добравшись до последней ступени, положила руку ему на плечо.
— По крайней мере, сегодня меня никто не заподозрит, — сказала она. — Я ВЫГЛЯЖУ богатой, правда, пап?
Это было действительно так. Смотрелась она, как осмеливаются говорить восторженные подружки, «по-королевски». Прямая, на голову выше отца, она отличалась небрежным изяществом мальчика-атлета; как и у матери, ее волосы были русыми, а глаза карими, но выглядела она гораздо крепче и энергичнее своих родителей.
— Не перестаралась ли я с роскошью? — спросила она.
— Всё прекрасно, Мэри, — хрипло ответил он.
— И платье? — Она распахнула темный бархатный плащ, открывая взору серебристо-белое великолепие. — Думаешь, подойдет для следующего сезона в Ницце? — Она рассмеялась, вновь пряча блеск за чернотой бархата. — Кто бы мог подумать, что ему два года! Я его перешила.
— У тебя золотые руки, Мэри. — В голосе отца слышались необычное смирение, неприкрытая многозначительность и безмерное сожаление. Казалось, что он делает ей комплимент и умоляет ее о прощении одновременно.
На какую-то секунду Мэри тоже стала серьезной. Она подняла руку и опять положила ее ему на плечо, сжав в знак понимания и сопереживания.
— Не тревожьтесь, — прошептала она. — Я точно знаю, чего вы от меня хотите.
Глава 6
Это был великолепный, блистательный прием; и весьма шумный, ибо среди кадок с пальмами в дальнем конце огромной столовой прятался оркестр, а после некоторого замешательства гости почувствовали себя обязанными вести светские беседы — конечно, во весь голос. Все пятьдесят человек разместились за длинным столом, сделанным плотниками на скорую руку специально для этого случая, но он отнюдь не выглядел сколоченным наспех и казался незыблемым континентом из камчатого полотна и кружев, с побережьем из хрусталя и серебра, на котором цвели орхидеи, и лилии, и белые розы, — континентом обитаемым, с тремя изумительными, сияющими зданиями: одним в середине и двумя в разных концах — чудесами, сотворенными вдохновенными кондитерами. То были миниатюрные реплики Делового центра Шеридана, Жилого массива Шеридана и Насосной станции Шеридана. Почти все гости сразу поняли, что это, и единогласно объявили сходство бесподобным.
Стол был накрыт с поистине феодальной роскошью. Во главе восседал великий тан[10] в окружении цвета семьи и приближенных особ; далее, в порядке убывания значимости, от баронов до министериалов[11], расположились соседи из «старой» округи, управляющие, бухгалтеры, начальники отделов и прочие — и так до другого конца стола, где заняла почетное место, в утешение мелким сошкам, супруга тана. Именно здесь, среди вилланов, сидел Биббз Шеридан, смиренный Банко[12], гадающий, смогут ли есть те, кто на него поглядит.
Однако пир стоял горой, народ собрался здоровый, знающий, что ужин для того и подан, дабы вводить его в организм через отверстие на лице, созданное природой с однозначно определенной целью. К тому же никто на Биббза и не смотрел.
Но это было ему только на руку: голос его оставался слишком слаб, и он ни за что бы не перекричал царящий вокруг гвалт, не надорвав легких; более того, все тараторили и перескакивали с предмета на предмет так быстро, что он просто не успел бы высказаться в своей тягучей манере. Он почувствовал облегчение, когда оба соседа по столу по очереди вежливо поинтересовались его здоровьем и тут же ринулись искать живой беседы у сидящих по другую сторону от них. Все жевали и разговаривали одновременно. Болтовня заглушала и пиликанье музыкантов, и звон бокалов, и стук серебра о фарфор; гомон стоял невообразимый.
— Да, сэр! Начал с пустыми карманами…
— Желтые оборки по всему подолу…
— Я ему: «Уилки, пора твой отдел расширять», это я-то ему…
— Пятнадцать процентов в оборот на тридцать одну неделю…
— Он богатейший из богатейших…
— Жена ворчит, что придется мне штаны перешивать, ежели аппетит не умерю…
— Спрашиваю, видали статую турка в холле? Очень изящно…
— Ни доллара, ни цента вы от меня не получите, так ему и сказал, а он вскочил и…
— Да, этот младенец уже четвертый, потерять столько детей…
— Получили прибавку к жалованию и пустились в траты…
— Да, сэр! Денег ему не давать, посмотрим, как он…
— Погодите! Город миллионником станет, а она не остановится…
— Ну, если вы предложите мне лучшие условия…
Иногда, в краткие мгновения затишья, до Биббза долетал неумолчный отцовский бас, а однажды удалось расслышать целое предложение: «Да, юная леди, что заложено во мне, заложено в моих мальчиках: там, где рос один колос, вырастет два!» Это было его любимой присказкой, набившей оскомину Биббзу, и вот сейчас уже Мэри Вертриз внимала снисходительным назиданиям.
То был великий вечер для Шеридана, он очутился на гребне волны. Он осознавал себя таном и хозяином жизни; крупное, гладкое, раскрасневшееся лицо лучилось благодушием и счастливейшим, простейшим, мальчишеским тщеславием. На празднике он был воплощением здоровья, доброго нрава и власти. Во рту имелось тридцать своих, не искусственных, зубов, и он показывал их все, стоило лишь засмеяться; седые волосы не поредели с годами и торчали в стороны, как у батрака; мощная грудь скрывалась за обширной накрахмаленной манишкой, сверкающей бриллиантами, окружившими три огромные жемчужины; короткопалые сильные руки то и дело взмывали в живописных жестах; да, у него появился второй подбородок и талия стала далеко не стройна, но он был по-прежнему активен и готов действовать.
Он господствовал над столом, выкрикивая шутейные вопросы и потешаясь над всеми и каждым. Он искренне верил, что веселье не бывает тихим, и то, что он вносит лепту в общий гомон, грело его душу и, конечно, не могло не радовать гостей. Готовясь к приему, Эдит обнаружила, что отец не видит разницы между ансамблем и оркестром, а когда она объяснила ее, он принялся настаивать на ансамбле, пока в глазах дочери не выступили слезы; к счастью, размер нанятого ими оркестра удовлетворил его, развеяв сожаления по этому поводу.
Мистер Шеридан непрерывно следил за музыкой: отбивал ритм то кулаком по столу, то ногой под столом, иногда вилкой или ложкой по тарелке или бокалу, что, впрочем, ничуть не мешало его основным занятиям — поглощению пищи и громовому крику.
— Скажи им, пусть сыграют «Нэнси Ли»! — гаркал он через весь стол жене, пока музыканты играли, к примеру, «Тореадора». — Спроси их главного, знают ли они «Нэнси Ли»! — А когда извиняющийся дирижер отрицательно качал головой в ответ на послушный крик миссис Шеридан, а «Тореадор» продолжал греметь с новой силой, Шеридан ревел полузабытые им самим слова «Нэнси Ли», непроизвольно горланя свою обожаемую песню на мотив Бизе[13]:
— О, вот она стоит и машет мне вослед! Жена моряка, звезда для моряка! Оооуо! О, Нэнси, Нэнси, Нэнси Ли! О, Нээээнси Ли!
— ЭЙ, старушка! — вопил он. — Скажи им, пусть сыграют «В сумерках». В сумерках, о, милая, ля-ля-тра-ля… Ну, раз они и это не знают, то как насчет «По левому борту»? Вот ЭТО музыка! Вот такая музыка мне по душе! Ну же, давайте! Миссис Каллин, запевайте, растормошите вашу часть стола. Эй, народ, что вы такие смурные? «По левому борту, свистать всех наверх! Сердце поет… как его там… живет. Свистать всех наверх!»