Букер Вашингтон – Восставая из рабства. История свободы, рассказанная бывшим рабом (страница 41)
Эти люди ели на ужин жареную свинину и кукурузный хлеб. В иных домах трапеза состояла только из хлеба и гороховой похлебки. Казалось, все, что их интересует, – это способ раздобыть денег на пропитание. Эти нехитрые продукты покупали за большие деньги в магазине, тогда как чернозем вокруг лачуги прекрасно подходил для выращивания любых видов овощей. Однако население продолжало возделывать хлопок, который засеивался вплоть до самых дверей домов.
В хижинах я часто обнаруживал швейные машинки, которые покупались в рассрочку, по цене до шестидесяти долларов, или красивые часы, за которые было заплачено двенадцать или четырнадцать долларов. Помню, как я однажды заглянул в одну из таких лачуг на ужин и уселся за стол, чтобы перекусить вместе с семьей, состоявшей из четырех человек. Оказалось, что на нас пятерых в доме нашлась только одна вилка. Естественно, возникла неловкая пауза. При этом в углу стояла шарманка стоимостью в шестьдесят долларов – за нее все еще выплачивались ежемесячные взносы. Одна вилка на всех и шарманка за шестьдесят долларов!
Чаще всего швейная машинка пылилась в углу, а часы врали – впрочем, даже если они шли верно, в семье не было человека, который мог определять по ним время. Шарманка же использовалась крайне редко, так как сложно было отыскать кого-то, кто умел бы на ней играть.
В тот раз, когда на пятерых в доме нашлась лишь одна вилка, я видел, что люди испытывают неловкость из-за непривычной ситуации. За столом они собрались впервые за очень долгое время. Было видно, что они сделали это только ради меня. Обычно поутру жена клала кусок мяса и теста на сковороду и ставила ее в печь. Муж брал мясо и хлеб в руки и отправлялся на работу. Мать семейства завтракала, усевшись в углу. Возможно, она использовала для этого тарелку, а возможно, все ту же сковороду. Дети же уплетали свои порции еды, бегая по двору. Зимой, когда провизии не хватало, детям мясо редко перепадало.
Позавтракав и практически не уделив внимания домашнему хозяйству, вся семья, как правило, отправлялась на хлопковое поле. Каждый ребенок, который был достаточно взрослым, чтобы нести мотыгу, привлекался к работе. Младенцев обычно укладывали в конце хлопковой полосы, и мать могла уделить ему внимание, когда заканчивала обрабатывать свой ряд. Полдник и ужин мало чем отличались от завтрака.
Все дни проходили по такому же сценарию, за исключением субботы и воскресенья. В субботу все семейство проводило по крайней мере полдня, а часто и целый день, в городе. Изначально идея такой поездки, я полагаю, заключалась в том, чтобы сделать покупки. Но то, на что у этих людей хватило бы денег, можно было приобрести за десять минут в одиночку. Тем не менее все домочадцы оставалась в городе до вечера. Женщины судачили на улице, а мужчины проводили время в курилках и барах. Воскресенье обычно предназначалось для посещения каких-нибудь собраний. Я обнаружил, что за редким исключением земля и дом у местных темнокожих были заложены.
Штат не мог строить школы в сельских районах, и, как правило, занятия проводились в церквях или в деревянных лачугах рядом с молельным домом. Не раз я обнаруживал, что в таких «школах» не предусмотрено отопление. Огонь приходилось разводить во дворе, а учитель и ученики выходили из здания по мере того, как им становилось холодно. Учителя в этих сельских школах зачастую были очень плохо подготовлены к своей работе и имели сомнительный моральный облик.
Учебный год длился от трех до шести месяцев. В школьном здании редко было представлено какое-то специальное оборудование, кроме разве что грубой доски. Помню, как однажды я зашел в такую школу, вернее, в заброшенный сруб, приспособленный для занятий, и обнаружил пятерых учеников, которые изучали предмет по одной-единственной книге. Двое мальчиков, сидя на передней скамье, держали книгу. Позади них располагалась еще пара ребят, которые заглядывали в нее, нависая над одноклассниками. Позади всех стоял пятый ученик, пытавшийся разглядеть хоть что-то за плечами своих товарищей. Школы в церковных зданиях также не могли похвастаться хорошим обустройством.
Во время своих поездок я встретил несколько очень интересных персонажей. В качестве иллюстрации деревенской жизни хочу привести один случай. Как-то я попросил одного цветного мужчину, которому было около шестидесяти лет, рассказать мне что-нибудь о себе. По его словам, он родился в Вирджинии и был продан в Алабаму в 1845 году. Я спросил его, скольких невольников продали вместе с ним, на что он ответил: «Всего пятеро: я, брат и три мула».
Несмотря ни на что, местность вокруг Таскиги не производила совсем уж тягостного впечатления. Постоянно встречались приятные и неожиданные исключения из правил. Должен сказать, что сейчас этих исключений стало значительно больше.
Глава VIII
Школа в хлеву и курятнике
Признаюсь, то, что я увидел за месяц путешествий по штату, не внушало оптимизма. Поставленная передо мной задача казалась невыполнимой. Казалось, один человек, как бы он ни старался, не сможет привести жителей штата к столь глобальным переменам. Я все чаще задавался вопросом, стоит ли мне вообще браться за это дело.
За этот месяц я уверился лишь в одном: всем этим людям требовалось нечто большее, чем простое калькирование системы книжного образования Новой Англии в том виде, в котором оно тогда существовало. Ясно как никогда я увидел, что система образования в Хэмптоне организована куда лучше. Взять хотя бы всех тех детей, с которыми я успел познакомиться за прошедшие дни. Было очевидно, что несколько часов ежедневных занятий по учебникам будут для них и для меня лишь пустой тратой времени.
С одобрения жителей Таскиги я назначил дату открытия училища, и 4 июля 1881 года двери маленькой лачуги по соседству с церковью распахнулись. В день открытия туда пришли не только темнокожие, но и белые, которым было интересно взглянуть на то, что представляет собой новое учебное заведение. Впрочем, в окрестностях Таскиги было немало белых людей, которые не одобряли этот проект. Они сомневались в необходимости училища для цветных и опасались, что это приведет к расовым конфликтам. Некоторые считали, что если темнокожий получит образование, то его ценность как работника на рынке снизится. Эти люди опасались, что, обучившись грамоте, темнокожие покинут фермы и их трудно будет заинтересовать вакансиями в сельскохозяйственном секторе.
Белые люди, которые полагали, что цветному человеку не обязательно уметь читать, представляли себе образованного темнокожего как франта в очках с позолоченной оправой, с тростью, в лайковых перчатках и модных ботинках. Словом, перед их взором представал некий интеллектуал, решивший жить своим умом, а не ручным трудом. В их голове не укладывалось, что образование может привести к появлению темнокожего человека иного типа.
С самого начала моей работы в Таскиги и на протяжении девятнадцати лет упорного труда у меня и у моего предприятия появлялись сторонники, друзья и единомышленники, число которых постоянно росло. Однако с самого начала более и прежде всего я ценил мнение и советы двух человек. Один из них – белый, мистер Джордж Кэмпбелл, бывший рабовладелец, а другой – темнокожий, мистер Льюис Адамс, бывший раб. Именно эти люди когда-то обратились к генералу Армстронгу за помощью в поиске преподавателя.
Мистер Кэмпбелл всю свою жизнь занимался торговлей и ростовщичеством. Он поднаторел в знании банковского дела, но слабо себе представлял, как устроен процесс образования. Мистер Адамс работал механиком. Это сложное ремесло он освоил еще во времена рабства. Ни дня в своей жизни он не ходил в школу, но каким-то чудом, еще будучи в неволе, научился читать и писать. Эти двое с самого начала верили в успех дела, сочувствовали мне и поддерживали во всех начинаниях. В самые тяжелые для училища дни мистер Кэмпбелл оказывал нам финансовую поддержку даже тогда, когда мы об этом не просили. Бывший рабовладелец и бывший раб… Я не знаю других людей, чье мнение я ценил бы столь же высоко.
Я всегда подозревал, что мистеру Адамсу удалось освоить грамоту благодаря тому, что еще во времена рабства он обучился сразу трем профессиям. Если сегодня в любом южном городе попросить назвать темнокожего, которому можно доверять, то в пяти случаях из десяти вам укажут на человека, обучившегося какому-либо ремеслу еще будучи в неволе.
В день открытия училища перед его дверями собралось тридцать человек. Я был здесь единственным преподавателем на пятнадцать мужчин и столько же женщин. Большинство из них жили в округе Макон, к которому относился Таскиги. Претендентов на место студента было значительно больше, но мы решили принимать только тех, кому уже исполнилось пятнадцать и кто уже получил некоторое образование. Бо́льшая часть собравшихся были учителями бесплатных средних школ для темнокожих. Некоторым из них было по сорок лет.
Вместе с учителями приходили и их ученики. Было забавно наблюдать за тем, как иной раз на экзамене ученик поступал в более продвинутый класс, чем его наставник. Примечательным было и то, как много сложных книг они успели прочесть, сколько предметов с замысловатыми и высокопарными названиями они прежде изучали. Ученики частенько делали акцент на свои узкоспециализированные знания по тому или иному вопросу. Чем длиннее было название предмета или книги, тем более образованным считал себя человек и тем больше поводов для гордости он находил. Некоторые из них изучали латынь, один или два человека – греческий. Это, как им казалось, выгодно отличало их среди прочих.