Budda Larin – Прорыв (страница 2)

Никакой запредельной фантастики: просто что-то необычное в привычной нам атмосфере. Возможно, тогда вы сможете поверить в реальность происходящего, как это сделал я…

Ведь каждый человек имеет право на взгляд…

От рассказчика

Стоял погожий летний день. Дурацкое начало для моего повествования, да? Слишком пошло и избито - согласен! Но, что я могу поделать, если это правда? Ларин приходил ко мне в гости всего один раз в год. И никогда не делал этого ни в зимнюю пургу, ни в дождливую осень. Он всегда выбирал теплый, безоблачный летний день, чтобы мог целиком провести его в беседе со мной.

Вот и на этот раз, в один из таких дней, я заметил, как он входил в ворота моего кладбища. Мне было скучно, и я решил спрятаться и ушел в фамильный склеп. Да-да, друзья, фамильные склепы бывают не только в зарубежных фильмах, но и на наших кладбищах. Ларин бродил битый час по кладбищу в поисках меня, и уже собрался было разворачиваться, как я выскочил из склепа и схватил его сзади за плечо. Нужно было видеть его выражение лица, я смеялся просто до смерти, но ему явно было не смешно. И тут я проговорил:

- Пришло твое время, смертный! Наконец, я смогу освободиться и передать этот пост тебе! – зловеще на ухо прошептал я.

Сигареты и кофе выпали из его рук, глаза округлились, он машинально дернулся, но я не выпустил его из своей хватки. Для моего возраста это было сложновато. Его била мелкая дрожь, а я едва сдерживал смех. Но в какой-то миг я расслабился, а он вывернулся и помчал, что было сил к выходу. Я человек старый, но не простой смертный. Через мгновение я стоял у ворот кладбища, вальяжно облокотившись о них. Он резко затормозил. Его вид вызывал во мне беспробудный смех и тут я перестал сдерживаться и расхохотался, обхватив живот руками и согнувшись. Ларин затормозил и смотрел на меня, как на сумасшедшего.

- Ой, и видел бы сейчас свое выражение лица, я не могу! Вот умора, - сквозь слезы кидал я ему обрывки фраз.

Отсмеявшись, я поднял на него глаза и увидел, что его взгляд просто пылает злобой.

- Ах, ты, старый засранец! Я думал, что все, конец мне! Отбегался, наигрался! Я уже душу Богу чуть не отдал! А он играет, значит, забавляется! – кричал он. Но, по мере того, как он выкрикивал каждую фразу, я видел, что он успокаивается, и взгляд его теплеет.

- Ну, будет тебе, будет! – ласково проговорил я, заключив его в теплые дружеские объятья. Мгновение он стоял как истукан, но потом ответил на мои объятья взаимностью.

- Гадина ты старая! – бросил он, но в голосе его не было злобы.

Я взял его под локоть и повел в сторону той могилы, на которой мы любили сидеть и болтать.

- Да я ж чуть не умер, блин! У меня и так психика слабая, плюс все твои истории, а тут такое! – причитал он, уже улыбаясь. – А вот сигареты немецкие и кофе, уж извиняй, обронил я, когда ты меня пугал, - язвительно проговорил он.

Я достал из кармана ту самую пачку, которую он принес мне, закурил и протянул ему, чтобы он тоже угостился.

- Вот ты старый черт, - расплылся в улыбке Ларин, вытягивая из пачки сигарету.

- У меня для тебя скопилась целая куча историй. И, знаешь, почти все они об одном и том же: что пространство между мира стирается, что все чаще создания из разных миров проскакивают в наш. Это странно, но это уже похоже на закономерность, а не штучные случаи. Такое ощущение, что грядет что-то масштабное…

Он невесело хмыкнул.

- Я сейчас схожу, заварю нам кофейку, а, пока я буду отсутствовать, я хотел бы тебя познакомить с одним человеком, хотя… ну, не совсем человеком. Ты просто поболтай с ним немного. Он – местный обитатель и давненько уже тут один. Хороший парень, но очень уж ему одиноко. Фридрихом зовут. Сделай старику одолжение, а?

- Да, конечно, давай, почему бы и нет!

Буквально через минуту ко мне подошел застенчивый мужчина, приятной (как показалось мне при беглом осмотре) наружности…

Бесконечное одиночество

Нежные рассветные лучи пробивались сквозь ветки на старом кладбище, было тепло, тихо и уютно, несмотря на окружающий антураж. Я сидел на перевернутом гробу, который Альберт знаменовал нашей «лавочкой», покуривая сигарету, и смотрел на фигуру, примостившуюся напротив, на соседней могиле.

Моего собеседника звали Фридрих. Если бы не бледная, серовато-синюшная кожа и странная, застывшая неподвижность, его можно было бы принять за обыкновенного человека. На нем был добротный твидовый пиджак, когда-то, вероятно, дорогой, но теперь изъеденный молью и временем. Воротник рубашки был аккуратно застегнут, хотя под ним виднелась глубокая, рваная рана, обнажающая потемневшие сухожилия шеи. Его лицо и по сей день сохранило благородные черты: высокий лоб, тонкий нос, но левая щека была пробита насквозь - рваная, пугающая дыра, сквозь которую проглядывали зубы.

- Знаешь, - голос Фридриха звучал как сухой шелест опавших листьев, - самое страшное - это не голод. И даже не то, что сердце больше не бьется. Самое страшное - это тишина.

Он поднял свои мутные, подернутые белесой пеленой глаза на меня. В них читалась бесконечная, нечеловеческая усталость.

- Я помню, как пил чай на своей веранде. Помню запах свежескошенной травы и то, как скрипело кресло-качалка. А теперь… теперь только этот бесконечный гул земли. Здесь так одиноко, Ларин. Вокруг сотни соседей, но они все - лишь кости да прах. Они не отвечают. Они не помнят, каково это - быть собой. Я один в этом мире, запертый в теле, которое медленно рассыпается, но никак не может окончательно исчезнуть.

Я молча слушал, чувствуя, как по спине ползет холодок. Потом я протянул ему пачку сигарет.

- Хочешь?

Фридрих на мгновение замер, словно прислушиваясь к давно забытым рефлексам. Его пальцы, длинные, с обломанными ногтями, дрогнули. Он взял сигарету с такой бережностью, будто это был драгоценный артефакт. Я чиркнул зажигалкой.

Фридрих затянулся. Но дым не наполнил его легкие - он тонкой струйкой вырвался наружу через дыру в щеке, так и не дойдя до горла. Зомби печально опустил голову, глядя, как сизый дымок рассеивается в пробивающихся лучах солнца.

- Спасибо, - прошептал он. - Я почти почувствовал вкус. Почти вспомнил. Почти…

Я, чувствуя странную жалость, достал из рюкзака бутылку воды.

- Выпей, - предложил я ему, протягивая ее.

Фридрих взял бутылку. Его движения были медленными, механическими. Он поднес горлышко к губам, сделал глоток, но вода не пошла внутрь. Она тут же, с тихим, неприятным хлюпаньем, начала просачиваться сквозь прореху в пиджаке, стекая по грудной клетке, где кожа давно истлела, обнажая ребра. Вода падала на сухую землю, оставляя темные пятна.

Фридрих посмотрел на свои мокрые руки, потом на меня. В его глазах, несмотря на их безжизненность, блеснула влага - не слезы, а просто конденсат, скопившийся в глазницах. Но создавалось впечатление, что он плачет, а от этого становилось невыносимо жутко.

- Видишь? - горько усмехнулся он, и от этого движения дыра в щеке стала выглядеть еще страшнее. - Я даже не могу утолить жажду, которой у меня нет. Я - призрак, который забыл умереть. Я просто хочу поговорить, Ларин. Просто хочу, чтобы кто-то знал, что я все еще здесь. Что я все еще… я.

Он отбросил пустую бутылку, и она глухо стукнулась о соседнее надгробие. Фридрих снова уставился в пустоту, а я сидел рядом, не зная, что сказать. На кладбище начинало темнеть и только тихий, надрывный шепот зомби нарушал покой мертвых, рассказывая о тоске, которая оказалась сильнее самой смерти. Странно это: разве можно сравнивать смерть и одиночество? Я никогда не задумывался об этом раньше. А, оказывается, можно. И кто знает, что, действительно, страшнее…

Я невольно подался вперед, стараясь не смотреть на то, как влага продолжает медленно сочиться из грудной клетки Фридриха, впитываясь в пожухлую траву. Мне хотелось отвернуться, уйти, сбежать от этого запаха сырой земли и тлена, но что-то удерживало меня на месте. Может быть, это была не жалость, а пугающее осознание того, что передо мной - не монстр, а человек, чья душа оказалась заперта в клетке из гниющей плоти.

- Расскажи мне еще, - тихо попросил я, чувствуя, как мой собственный голос дрожит. - О чем ты думаешь, когда наступает ночь?

Фридрих медленно повернул голову. Его движения были лишены грации, они напоминали работу плохо смазанного механизма. Он посмотрел на свои руки - серые, с проступающими под кожей темными венами, которые давно перестали нести жизнь.

- Я думаю о том, что я всего лишь эхо, - ответил он, и в его голосе прозвучала такая глубокая, почти осязаемая тоска, что мне стало трудно дышать. - Знаешь, каково это - помнить тепло солнечного света на коже, но чувствовать только вечный холод? Я помню, как держал за руку свою жену. Я помню мягкость ее ладони. А теперь мои пальцы… они словно чужие. Я боюсь прикоснуться к чему-то живому, боюсь, что оно рассыплется в прах от одного моего касания. Я - ходячее напоминание о том, что все заканчивается. И это знание - самое тяжелое бремя.

Он замолчал, и в этой паузе я услышал, как где-то вдалеке ухает сова. Звук показался мне оглушительным.

- Иногда мне кажется, что я слышу их, - продолжил Фридрих, кивнув на соседние могилы. - Не голоса, нет. Я слышу их забытые желания. Кто-то хотел дописать книгу, кто-то - извиниться перед женой, кто-то - просто еще раз увидеть море. Они все ушли, оставив свои мечты здесь, в этой почве. А я… я остался, чтобы нести их груз. Я - библиотекарь забытых историй, Ларин. И мне некому их рассказать.