Budda Larin – Атараксия (страница 4)

Это все было жутко, настолько жутко, что пробирало до мурашек. Мы, действительно, боялись этой непонятной мистики, но, тем не менее, исправно ходили на выступления, потому что подобных чувств и восторга мы никогда прежде ни от чего не испытывали. Странно, да? Мы боялись, но добровольно ходили. А наши ряды тем временем редели.

За блеском красивых иллюзий скрывалась темнейшая Тьма…

***

Однажды я все так же сидел и курил все на той же завалинке. Был погожий день. Я щурился на солнце и получал удовольствие от жизни. В какой-то момент ко мне подошел человек. Как я уже говорил, – в нашем поселке все друг друга знают и к нам редко, когда кто-то забредает. И новые лица для нас – это всегда удивительно, но и приятно в то же время. Откуда нам еще получать новости из внешнего мира, как не от путешественников?

Он был облачен в длинную черную одежду, закрывающую его ступни, сзади висел объемный капюшон. Лицо его было покрыто добрыми морщинами, волосы и борода его были длинны и седы. Он опирался на посох. А за плечами его висела холщовая котомка.

– Привет, отец! Устал, небось, с дороги? Присядь, отдохни, да поведай как жизнь за пределами нашего поселка!

Старец широко и искренне улыбнулся, снял котомку с плеч, поставил ее около скамейки и тяжело присел.

– Спасибо, мил человек, за радушный прием. А закурить не найдется?

Я вытянул физиономию от удивления и улыбнулся. Потом протянул ему пачку сигарет. Он улыбнулся мне в ответ:

– Я – гироваг, странствующий монах. Сам себе хозяин, без господ, кроме Господа.

– А, разве Вам положено?.. ну… это?.. – я взглядом указал на дымящуюся сигарету в его руке. Он добродушно рассмеялся.

– Ты всерьез думаешь, что Богу есть дело до таких глупых мелочей? Поверь, у Него есть дела посерьезнее и поважнее, чем отвлекаться на такие глупости. Ему важно, что в наших сердцах и умах. А такие безобидные мелочи простительны всем, даже монахам.

Он определенно мне нравился. У него был мягкий и ласковый голос и в каждом его предложении была вековая мудрость, у него находился справедливый ответ на любой вопрос. Это был удивительный человек, я смотрел на него блестящими глазами и влюбленным взором. Мы просидели до вечера за разговорами. Я пригласил его переночевать у себя, а потом усадил за стол и не скупился на угощения.

– Я бы Вам, конечно, предложил, но не знаю, насколько это правильно… – начал я разговор, вытаскивая из шкафа бутылку горячительного.

– А кто ж откажется от причащения кагорчиком? – он задорно улыбнулся и в этих глазах и словах не читалось никакого богохульства, а только одна чистая и настоящая Любовь. Уголки его глаз были испещрены мелкими морщинами, хотя он не был стар. А это значило лишь то, что это был добрый и улыбчивый человек.

Мы поужинали, продолжая нашу беседу, а потом пошли спать.

Я рассказ ему о том, что происходит в нашем поселке, о том, что девушки покидают нас. Он немного насупился, потом улыбнулся и сказал:

– Ты иди да поспи. Отдохнуть тебе нужно, мил человек. Поверь, все образумится. А я помогу, ежели чем смогу.

Почему-то эти слова меня успокоили. Я поблагодарил его и пошел на боковую. Это была первая ночь, когда я беспробудно спал и не просыпался. Наутро я чувствовал себя отдохнувшим и полным сил.

***

Монах оказался не просто приятным собеседником, но и незаменимым в быту человеком. Узнав о том, что в конце этой недели у нас в ДК будет давать очередное представление наш злосчастный фокусник, гироваг заинтересовался и попросил разрешения остаться до этого события. Я принял это предложение с радостью, не прося ничего взамен. Но он исправно выполнял все дела по дому и хозяйству. И, несмотря на свой почтенный возраст, лихо управлялся и с любой физической работой.

Настал день очередного представления, и мы пошли по поселку к ДК, вышли заранее, поболтать со знакомыми, покурить, посмеяться. Я встретил Машу, ту самую, которая в детстве рассказывала мне страшную историю о сумасшедшем священнике. Конечно, я, как и тогда, был в нее влюблен и был рад каждой нашей встрече. Она подбежала и сказала:

– Леша, как хорошо, что я тебя встретила. Я очень хочу попасть на представление, но жутко боюсь идти туда одна! Может мы могли бы…

– Конечно, Маш, я с радостью! – я не успел договорить, как она встала на носочки, быстро и смешно меня поцеловала в щеку и обняла.

Я покраснел и смущенно взглянул на монаха. Он улыбался абсолютно чистой и искренней улыбкой и благословенно кивнул, давая понять, что все хорошо, он все одобряет. Я немного успокоился, Маша взяла меня под руку, и мы пошли в ДК.

В этот вечер все было, как и всегда. И представление, действительно, было выше всяких похвал. Маэстро совершенствовался раз от раза. Все сидели то затаив дыхание, то восхищенно вскрикивая. Когда представление дошло до момента исчезновения девушки из зала, Асмодей спустился вниз и подошел к Маше. Он протянул ей руку, тем самым указывая, что именно ей сегодня выпала честь участвовать в представлении. Она тихо молвила: «Я не хочу», но ее голос тонул в общем гаме. Она умоляюще смотрела на меня и монаха, но тот, как всегда, улыбнулся и одобрительно кивнул. Она тяжело сглотнула, но тем не менее вложила свою ладонь в руку фокусника.

Все было как обычно. Она стояла на сцене, он на стуле за ее спиной. Он подкинул шелковое покрывало, она исчезла, она появились. Гул оваций, зал рукоплещет.

Маша подошла и села на свое место, взгляд ее был абсолютно пустой и чужой. Я задавал ей вопросы, но она общалась в такой манере, какой от нее я никогда не слышал. Было полное ощущение, что ее подменили. Наверное, я надоел ей своим занудством, и она регулярно впадала в ступор от моих вопросов, явно не зная, как на них отвечать. Так или иначе, она извинилась и ушла в туалет. Но из туалета она уже не вернулась. Пока представление продолжалось, монах положил свою длань мне на руку и кивком указал мне в сторону, призывая к тому, чтобы покинуть помещение. Мы вышли из зала, и он повел меня в сторону туалетов. Со своей извечной улыбкой он кивнул мне на женский туалет. Меня разобрал такой смех, что я согнулся пополам.

– А Вы, святой отец, точно святой? – не унимался я.

– А ты посмотри повнимательнее, уверяю тебя, там нет Маши, там вообще никого нет!

Я тяжело сглотнул, улыбка мгновенно сошла с моего лица. Я закрыл глаза, выдохнул, набрался смелости и толкнул дверь. Я позвал. Никакого ответа, ни шороха. Я, осторожно ступая, начал движение внутрь. Вдруг я почувствовал, как меня сильно толкнули в плечо так, что я развернулся. И монах поспешил вперед меня.

– Ну вас, молодежь! Какие нерешительные! – бубнил он на ходу.

С этими словами он буквально пробежал по всему туалету и распахнул все двери кабинок, рукой указывая мне на абсолютно пустое помещение.

– Видишь! Что я тебе говорил?

– Но как? – только смог выдавить я, выпучив глаза.

– А вот так! Нет здесь твоей Маши. Но у меня есть идея. Мы с тобой не уйдем после окончания спектакля. Я присмотрел одно местечко, где мы с тобой спрячемся. А, как только все уйдут и двери закроются, поверь, мы разгадаем эту тайну! – он многозначительно мне подмигнул.

Я не понимал ровным счетом ничего. Но решено было остаться на ночь в ДК…

***

Все зрители покинули зал. За ними затворились двери. Какое-то время еще внутри раздавалось движение и голоса (фокусника и его ассистентки), но потом и они стихли. Свет погас, дверь повторно закрылась. Мы остались одни.

И тут же монах начал резво сказать вокруг сцены, постоянно простукивая дерево настила своим посохом.

– Да где ж эта зараза? Куда она спряталась? Я точно знаю, что она где-то здесь! – причитал он.

Я смотрел на него как на умалишенного. Он бегал, прыгал, стучал посохом, ничего не замечая вокруг. Он был так увлечен процессом, что его глаза безостановочно вращались, явно стимулируя мыслительный процесс. Мне это уже стало надоедать, я чувствовал себя полным идиотом, что остался на ночь в закрытом пространстве с этим невменяемым человеком. Но в этот момент раздался щелчок, который громко раскатился по тишине пустого зала. Монах просиял и указал мне куда-то двумя руками.

– Ву-а-ля! Я же говорил, что найду ее! – глаза его лучились от удовольствия.

Я открыл рот. Подошел поближе и увидел, как абсолютно непримечательная дверца сбоку сцены, замаскированная под настил, слегка приоткрылась. Монах самодовольно и глупо улыбался. Я тяжело сглотнул.

– Ну, смелей же! Идем! Мы для этого здесь и остались! – он нетерпеливо рванул дверь на себя и вошел внутрь первым. Я жутко боялся и, осторожно ступая, углубился в неизвестность, вслед за ним.

Глазам нашим открылось огромных размеров подвальное помещение. И только сейчас я осознал, что же так долго делали строители. Они не ремонтировали старое здание, они строили новое здание под старым.

Хотя вид у него был жуткий. Всюду была паутина. Каменные стены были сырые, покрытые плесенью и мхом, по ним сочилась вода. Под ногами повсюду пищали и юркали крысы. Освещения практически не было. Сам свод размерами ничуть не уступал актовому залу нашего ДК.

Но самое страшное ждало нас впереди. В полумраке, освещенном лишь тусклым светом свечей, стояли клетки. Запертые клетки. В которых томились пленницы. Они были одеты в одинаковые монашеские рясы, а головы их венчали апостольники. Вся их одежда была старой и грязной. Руки их были прикованы к стенам тяжелыми цепями. Клетка была чуть больше самих монахинь, такой, что они не могли встать в полный рост и даже толком перевернуться. Это были нечеловеческие условия. Животных и тех содержат лучше. Лица их были худыми, бледными, грязными и изможденными от страха и голода, а глаза полны ужаса. Но, приблизившись к одной, я узнал в ней Олесю. Ту самую, которая пропала первой, якобы собираясь уехать в большой город. Сердце мое забилось чаще, голова пошла кругом, пот проступил на лбу. Я побежал вдоль бесконечных рядов клеток и узнал всех «монахинь». Здесь были все, абсолютно все наши пропавшие девушки. И самой свеженькой и, пока еще, относительно чистой была Маша. Она была без сознания.