Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 19)
— В том-то и дело! — прошептал Равинель. — Ты к этому подходишь.
— Каким образом?
— Ход своих мыслей я понимаю. А ты продолжай.
— В том-то все и дело… Я не понимаю.
Они долго смотрели в глаза друг другу. Наконец она отвела свой взгляд и прошептала как бы в раздумье:
— А не может это быть двойник?
Наконец-то она признала свое поражение. Двойник! Значит, они утопили в ванне двойника Мирей?
— Нет! — сразу же ответила она себе. — Это же смешно!.. Даже если предположить, что есть женщина, как две капли воды похожая на Мирей, ты же не мог ошибиться?.. Да и сама я видела ее мертвой… и потом, кто же согласится так прийти, зная, что/ ее ожидает?
Он оставил ей еще некоторое время для размышления. Автобусы по-прежнему причаливали к тротуару, выбрасывая очередную порцию пассажиров, которые теснились в них, как селедки в бочке. Время от времени кто-нибудь заходил в кафе, заказывал стаканчик и посматривал на странную пару — не едят, не пьют, не играют в шахматы…
— Я тебе еще не все сказал, — выпалил Равинель. — Сегодня утром Мирей навестила своего брата.
Глаза Люсьены выразили сначала удивление, потом откровенный испуг. И это гордая Люсьена? Теперь не по себе было уже ей.
— Она поднялась к нему, они поболтали, потом она его поцеловала…
— Конечно, — сказала Люсьена, задумавшись лишь на минуту. Кто знает, может, эта, живая, и есть двойник. Но ведь Жермена, как, впрочем, и нас, так просто не проведешь! Говоришь, он с ней разговаривал и она его поцеловала… А может ли быть у другой женщины такой же голос, такая же интонация, такое же поведение, наконец, такие же жесты?.. Нет, это невозможно! Знаешь, двойники — это больше подходит для романов.
— Но есть еще один вариант, — решился Равинель. Каталепсия! У Мирей были все признаки смерти… но в сарае она пришла в себя.
Видя недоумение в глазах Люсьены, он продолжил:
— Каталепсия существует! Я читал об этом раньше.
— О какой каталепсии ты говоришь? После двух-то суток в воде?
Он почувствовал, что она начинает злиться, и жестом призвал ее говорить потише.
— Слушай, — сказала Люсьена, — если б это действительно была каталепсия, я бы сразу бросила свою работу, понимаешь? Потому что тогда медицина была бы уже не наукой, а…
Ее это задело. Губы ее дрожали.
— Мы все-таки в состоянии отличить мертвеца от живого! Ты что, хочешь, чтобы я тебе это доказала? Чтобы сказала, по каким признакам констатировала смерть?.. Неужели ты вообразил себе, что мы выдаем разрешение на погребение просто так?
— Прошу тебя, Люсьена.
Они замолчали, но глаза их сверкали. Она всегда так гордилась своими знаниями, своим положением. Она знала, что благодаря своей профессии стоит неизмеримо выше его. Она нуждалась в его восхищении. И вот те раз: он позволяет
— Говорить больше не о чем, — начала она тоном, каким обычно командовала в своей больнице, — Мирей мертва! А уж как ты себе объяснишь все остальное — это твое дело.
— Мирей мертва. Но вместе с тем она жива.
— Я говорю серьезно!
— И я тоже. Я считаю, что Мирей…
Следует ли говорить это Люсьене?.. Он ведь никогда не поверял ей свои сокровенные думы, но тем не менее знал, что она изучила его как никто и без труда читает все его мысли. Наконец он решился:
— Мирей — призрак, — шепнул он.
— Что?
— Я же говорю: призрак. Является там, где хочет, когда хочет… И материализуется…
Люсьена вновь схватила его за запястье, чтобы послушать пульс. Он покраснел.
— Заметь, я бы никогда не сказал ничего подобного кому-то другому. К тому же я лишь высказываю предположение… Но мне оно кажется вполне допустимым.
— Да, тобой нужно серьезно заняться, — прошептала Люсьена, мне сдается, что у тебя какой-то комплекс. Ты ведь мне рассказывал однажды, что твой отец…
Внезапно ее лицо посуровело, а пальцы до боли сжали запястье Равинеля.
— Фернан!.. Посмотри на меня… Ты что, со мной в какие-то игры решил играть?
Она нервно засмеялась, скрестила руки на груди и наклонилась вперед. При взгляде с улицы могло показаться, что она подставляет любовнику губы для поцелуя.
— Слушай, ты меня за дурочку принимаешь?.. И долго это будет продолжаться? Мирей мертва. Я это знаю. Ты пытаешься мне доказать, что кто-то похитил ее труп, что она воскресла и гуляет по Парижу… А я, поскольку… Ну да, я могу в этом признаться поскольку люблю тебя… просто ломаю голову над этими небылицами!
— Потише, Люсьена, прошу тебя.
— Теперь я начинаю понимать… Ты рассказываешь всякие басни! Конечно, ведь меня там не было! Но всему же есть предел! Будь откровенным хоть раз: чего ты добиваешься?
Он никогда еще не видел ее такой потрясенной. Она почти заикалась от ярости, и по лицу ее, начиная от носа, разливалась какая-то бледность.
— Люсьена! Да я клянусь тебе, что не вру.
— Ну хватит! И не настаивай больше! Я готова принять на веру многое, но не могу поверить в то, что круг — это квадрат, что мертвые ожили, что невозможное стало возможным.
Хозяин бара невозмутимо продолжал читать газету. Ох уж эти пары, он их столько уже повидал! И столько всего слышал! Однако Равинель, спиной ощущая его молчаливое присутствие, помахал купюрой.
— Прошу вас!
Он едва не извинился за то, что они не съели бутерброды. Люсьена, закрыв лицо сумочкой, пудрилась. Она встала первой и вышла, даже не проверяя, идет ли он за ней.
— Послушай, Люсьена… Клянусь, я говорил чистую правду.
Она шла отвернувшись к витринам, а он даже не осмеливался говорить громче, чтобы прохожие не услышали.
— Ну послушай же, Люсьена!
Он вовсе не предвидел такую идиотскую сцену, а между тем время шло! Совсем скоро она вернется на вокзал, оставив его наедине со всеми его страхами и опасениями… В полном отчаянии он схватил ее за руку.
— Люсьена… Тебе же прекрасно известно, что в этом деле у меня нет никакой корысти…
— Как же… А страховка?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Да это совсем просто! Нет трупа — нет и страховки. А потом ты будешь мне рассказывать, что страховая компания не поддалась на уловку и ты ничего не получил.
Какой-то прохожий пристально посмотрел на них. Может, услышал последние слова Люсьены? Равинель испуганно огляделся. Этот спор прямо на улице… Хуже не придумаешь!
— Люсьена, умоляю тебя! Ты даже представить себе не можешь, что мне пришлось вынести… Зайдем сюда!
Они миновали перекресток Сен-Жермен и шли сквером, примыкавшим к церкви. Скамейки были мокрые. Чахлый свет просачивался через голые ветви.
Нет трупа — нет и страховки. До сих пор Равинель еще ни разу не рассматривал проблему под таким углом. Он присел на угол скамейки. На этот раз все кончено. Люсьена осталась стоять возле него, разгребая носком туфли опавшие листья. Он слышал свистки полицейских, шуршание машин по асфальту, звуки органа, смутно пробивавшиеся через плотно закрытые двери церкви… Чужая жизнь!.. Ах, если бы он мог стать другим человеком!
— Значит, ты меня бросаешь, Люсьена?
— Извини, я подумала, что все наоборот…
Он раскинул по скамейке полу своего пальто.
— Садись… Не будем же мы сейчас спорить?
Она села. Женщины, выходящие из сквера, смотрели на них с каким-то опасением. Эти двое совсем не походили на влюбленных…
— Ты же прекрасно знаешь, — начал он усталым уже голосом, для меня деньги никогда не стояли на первом месте. И потом, подумай… Допустим, я вру. Но могу ли я рассчитывать на то, что ты никогда не узнаешь правды?.. Для этого тебе достаточно будет приехать в Ангьен, расспросить людей, и ты сразу же все узнаешь…
Она раздраженно пожала плечами.