Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 18)
Тем не менее она, перегнувшись над перилами, наблюдала, как он спускается по лестнице.
— Если будет что-нибудь новенькое, не забудьте известить нас, Фернан!
Равинель входит в первое же попавшееся на пути бистро и выпивает два коньяка. Время идет. Да и Бог с ним! Он возьмет такси и будет на вокзале вовремя. Главное, основное — это разобраться во всем немедленно, здесь же. Итак, я, Равинель, нахожусь перед стойкой бара. Я не брежу, рассуждаю совершенно спокойно. Я ничего не боюсь. Да, вчера мне было страшно. На меня что-то нашло, вроде бреда. Но это все прошло! Теперь следует проанализировать факты совершенно хладнокровно. Мирей мертва. В этом я уверен, как уверен в том, что я — Равинель. И потом, в моих воспоминаниях нет ни одного пробела: я касался ее трупа, и я в этом уверен, как уверен в том, что сейчас сижу и пью коньяк. Это — реальность… Но Мирей жива, и в этом я тоже уверен, потому что она своей рукой написала мне письмо, которое принес мне почтальон, и потому что ее видел Жермен. У меня нет оснований сомневаться в этом. Но тем не менее! Она не может быть одновременно и живой и мертвой… Значит, она либо жива, либо мертва! По логике вещей, она должна быть призраком. Я ничуть не стараюсь себя успокоить. Но простое рассуждение наводит на эту мысль. Мирей является своему брату. Кто знает, может быть, вскоре явится и мне. Я приму это, потому что знаю, что такое возможно. Но Люсьена это не воспримет. По той простой причине, что у нее университетское образование. У нее свой образ мышления. Ну так что? Что же мы друг другу скажем?
Он заказал еще рюмку коньяка, потому что ощущал внутри какой-то холод. Ах, если бы не Люсьена…
Равинель расплатился и пошел к стоянке такси. Не хватало только разминуться с Люсьеной.
— На Монпарнас. И побыстрее!
Он откидывается на сиденье и слегка задремывает. Он уже думает, а не были ли все его предыдущие мысли просто плодом больного воображения? И начинает потихоньку убеждать себя, что он в безвыходном положении. Во всяком случае, он — хорошая добыча для полиции. Он устал. Еще вчера он вновь хотел бы увидеть Мирей, чувствовал, что это возможно. Теперь же он боится ее, считает, что она будет его мучить. Ведь она ничего не забыла! Мертвые ничего не забывают… Опять эти проклятые мысли!..
К счастью, машина уже останавливается. Равинель не ждет сдачи. Он устремляется вперед, расталкивая людей, и оказывается на перроне. Электричка замедляет ход и останавливается. Толпа пассажиров высыпает на перрон. Равинель подходит к дежурному по станции.
— Это поезд из Нанта?
— Да.
Его одолевает какое-то странное нетерпение. Он поднимается на цыпочки, вытягивает шею и наконец замечает Люсьену, одетую в строгий костюм, с беретом на голове и относительно спокойную.
— Люсьена!
Исключительно из предосторожности они лишь пожимают друг другу руки.
— Бедный Фернан! Да на тебя просто страшно смотреть. — Это потому, что мне страшно, — грустно улыбается он.
VIII
Они прижались к балюстраде метро, избегая толчеи.
— Я не успел снять для тебя номер в гостинице, — извинился Равинель. — Но думаю, что с этим проблем не будет.
— О каком номере ты говоришь! Мне в шесть часов необходимо уехать. Сегодня у меня ночное дежурство.
— Даже так! Но ты же…
— Что я?.. Не брошу ли я тебя одного? Ты это хочешь сказать? Ты считаешь, что тебе грозит опасность, не так ли?.. Послушай, здесь есть поблизости какое-нибудь тихое кафе, где мы могли бы спокойно поговорить? Я ведь для этого и приехала. Чтобы посмотреть, не заболел ли ты…
Она сняла перчатку, пощупала его пульс, потом, ничуть не стесняясь прохожих, потрогала его лицо, ущипнула его за щеку.
— Да ты похудел за эти дни! Кожа желтая, какая-то вялая, глаза мутные.
В этом сила Люсьены. Ее никогда не интересует мнение других, не заботит, что о ней могут подумать. Среди воплей продавцов газет она способна спокойно пощупать его пульс, осмотреть его язык или проверить состояние его желез. Равинель сразу же ощутил себя в безопасности. Для него Люсьена, если можно так сказать, полная противоположность всему непонятному, смутному. Люсьена решительна, несколько резка, иногда почти агрессивна. У нее четкий голос, она никогда и ни в чем не сомневается. Иногда ему хочется стать таким, как Люсьена… А иногда он ненавидит ее именно за это… Она напоминает ему какой-то хирургический инструмент — холодный, гладкий, полированный и бездушный. Тем не менее сегодня ей будет сложно объяснить то, что с ним произошло.
— Пойдем по улице Рен. Там наверняка есть какое-нибудь бистро.
Они перешли площадь, причем она держала его под руку, как бы направляя или поддерживая, чтобы он не упал.
— Я ничего не поняла из твоих телефонных звонков. Прежде всего, было очень плохо слышно, а ты говорил так быстро. Давай все по порядку. Итак, когда вчера утром ты вернулся домой, труп Мирей исчез. Правильно?
— Совершенно верно.
Он внимательно наблюдал за ее реакцией, спрашивая себя, как она решит эту проблему. Ведь она всегда твердила: «Не следует волноваться… Немного здравого смысла…» Они сосредоточенно шагали, не обращая никакого внимания на перспективу улицы, которая спускалась, как в долину, к перекрестку Сен-Жермен. Равинель постепенно приходил в себя. Пусть теперь она возьмет на себя часть этого тяжкого бремени!
— Вариантов совсем немного, — сказала вдруг она. — Труп не могло унести течением?
Он улыбнулся:
— Это невозможно. Прежде всего, потому, что течения там почти нет, ты это сама видела. И потом, даже если допустить, что это так, труп неминуемо застрял бы после водослива, перегородив его. Я увидел бы это сразу. Ведь прежде чем позвонить тебе, я обыскал все вокруг.
— Я думаю…
Она начала хмурить брови, а он, несмотря на все свое волнение, испытывал радость, видя, что она, подобно школьнику, растерялась, застигнутая врасплох вопросом, которого она не ожидала.
— А может, тело украли, чтобы шантажировать тебя? — сказала она без обычной уверенности в голосе.
— Это невозможно.
Он произнес это с некоторой долей иронии, чтобы унизить Люсьену.
— Абсолютно невозможно! Я об этом уже думал, уверяю тебя. Я даже расспросил дочку почтальона — ту девочку, которая каждое утро выводит свою козу на луг напротив сарая.
— Ты расспрашивал ее?.. А она ничего не заподозрила?
— Я был осторожен. И потом, девчонка совсем глупенькая… Короче, эта гипотеза не годится. Кому могло понадобиться украсть труп? Даже чтобы шантажировать меня, как ты предполагаешь, или чтобы просто навредить мне. Я ведь никого не интересую… Подумай сама, украсть труп… А вот и кафе, которое нам подойдет.
Два чахлых цветка в горшках, крошечный бар, три столика, сдвинутые вокруг печки. Хозяин заведения, сидя за кассой, читал спортивную газету.
— Нет. Обедов мы не подаем… Но если желаете, можно сделать бутерброды… Очень хорошо! И два пива!
Хозяин ушел на кухню, которая, наверно, была совсем махонькой. Равинель отодвинул стол, чтобы Люсьена могла сесть. Прямо перед кафе время от времени со скрипом останавливались автобусы и, выпустив из дверей двух-трех пассажиров, продолжали свой путь, отбрасывая тень на окно кафе. Люсьена сняла шляпку и облокотилась на столик.
— Теперь рассказывай, что это еще за история с письмом?
Она уже протянула руку, но он покачал головой.
— Оно осталось там, дома. Я туда не возвращался. Но я знаю его содержание наизусть. Слушай:
— Что-что?
— Да, именно так:
Люсьена бросила на любовника пристальный взгляд. Помолчав немного, она спросила:
— И ты, конечно, узнал ее почерк?
— Еще бы!
— Почерк легко подделать.
— Это мне известно. Но дело не только в почерке, а в самом тоне письма. Я абсолютно уверен, что письмо написано Мирей.
— А почтовый штемпель? Он настоящий?
Равинель пожал плечами.
— Ну, теперь тебе осталось лишь спросить, настоящий ли был почтальон.
— В таком случае я вижу только одно объяснение. Мирей написала это письмо до своего отъезда в Нант.
— Но ты забыла о дате на почтовом штемпеле! Письмо было отправлено пневматической почтой из Парижа в тот же день. Кто, по-твоему, отнес его на почту?
Хозяин кафе вернулся, неся на тарелке горку бутербродов. Он принес и два бокала пива. Потом вернулся за кассу и вновь уткнулся в свою газету. Равинель понизил голос.
— И потом, если бы у Мирей возникло хоть малейшее сомнение, она непременно обратилась бы в полицию. Она не ограничилась бы упоминанием о початой банке варенья.
— Начнем с того, что она не поехала бы в Нант, — заметила Люсьена. — Да нет, все говорит о том, что она написала это письмо… до того.
Она вонзила зубы в бутерброд. Равинель отпил полбокала пива. Никогда еще он не осознавал так ясно всей абсурдности того положения, в которое они попали. И он чувствовал, что Люсьена тоже понемногу теряет свою обычную уверенность. Она положила бутерброд, отодвинула от себя тарелку.
— Не хочу есть. Это так… неожиданно — все, что ты мне сейчас рассказываешь!.. Но заметь: если письмо не было написано до того, то как оно могло быть написано после?.. И в нем нет ни единой угрозы, как если бы у отправителя начисто отшибло память.