Брук Лин – Чёрный сад (страница 5)
Остаток ужина пролетает как одно мгновение. Время для меня полностью стирается. Разговор, начавшийся с разведки, незаметно перерастает во что-то интимное и глубокое. Мы говорим о коллекциях, аукционах и скрытых кодах в живописи — о том, что заставляет мое сердце биться быстрее. Давид вспоминает первую картину, купленную еще в студенческие годы. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему без привычной настороженности. Он тоже расслабляется и начинает напоминать мне живого человека.
Мы заказываем еще вина. И еще. За окном сгущаются сумерки, свечи на столах оплывают, а официанты бесшумными тенями меняют приборы. Лишь когда зал окончательно пустеет, а метрдотель начинает бросать на нас вежливые, но красноречивые взгляды, Давид поднимается с места.
— Кажется, нас выгоняют, — произносит он, протягивая мне руку.
Я без раздумий вкладываю в нее свою ладонь.
Ночной Лондон встречает нас сыростью. Воздух пахнет мокрым асфальтом, прелой листвой и грозой, которая вот-вот разразится.
У тротуара уже ждет тонированный «Майбах». Один из охранников распахивает дверь, и я первой ныряю в салон, спасаясь от ветра и мелкого колючего дождя. Следом садится Давид. Как только дверь за ним захлопывается, он тянется к панели управления и одним нажатием поднимает перегородку, отсекая нас от водителя и охраны.
Машина плавно трогается с места. За стеклом плывут золотистые огни вечернего города, размытые дождевыми каплями. Я смотрю в окно, но почти ничего не замечаю. Слишком остро чувствую мужчину рядом. Его молчание. Его близость. Тепло его тела в замкнутом пространстве салона.
В какой-то момент он подается вперед, к мини-бару у противоположного сиденья, и вскользь задевает мою голень.
Случайно.
Наверное.
Мое тело мгновенно реагирует предательской, обжигающей вспышкой в месте соприкосновения. Я вжимаюсь в спинку сиденья и заставляю себя не шевелиться.
Дугаев выпрямляется, отвинчивает крышку бутылки и делает неторопливый глоток.
— Ты замерзла? — спрашивает он ровно.
И все же в уголке его рта скользит тень усмешки.
— Нет.
— Уверена?
— Абсолютно.
Он делает еще один глоток, так же неспешно завинчивает крышку и ставит бутылку в подстаканник. Каждое движение у него подчеркнуто спокойное, выверенное, почти ленивое. Так двигается хищник, который делает вид, будто охота еще не началась, хотя жертва уже загнана в угол и все пути к отступлению отрезаны.
И я действительно чувствую себя загнанной жертвой. Но пугает другое: если обычно в критических ситуациях у меня включается агрессия и желание наброситься, то сейчас я просто замираю и жду. Жду и хочу этого броска.
Как такое вообще возможно? Что за катастрофический сбой в моей системе?
Давид поворачивает голову в мою сторону.
— Тогда почему ты так сильно дрожишь?
— Потому что ты слишком много себе позволяешь, — парирую я, стараясь удержать привычную сдержанность.
Получается хуже, чем хотелось бы.
— Если бы я позволял себе много ты бы не сидела так далеко.
— Соблюдайте дистанцию, мистер Дугаев, — перехожу на официальный тон в надежде, что это вернет нам дистанцию.
Но вместо этого, Давид подается ко мне всем корпусом.
— О какой субординации вы говорите, мисс Торнтон? — шепчет он.
От звука его голоса по моей коже пробегает обжигающая, постыдная дрожь. И уже в следующее мгновение я чувствую, как его ладонь уверенно ложится на мое колено.
Я цепенею. Смотрю прямо ему в глаза и отчаянно делаю вид, будто ничего не происходит. Будто салон машины в секунду не сжался до размеров спичечной коробки, готовой вот-вот вспыхнуть от малейшей искры.
— Ты прекрасно умеешь держать лицо, Эмма, — произносит Давид тихо, почти ласково.
Его большой палец начинает медленное движение по тонкому нейлону чулка. Неспешное. Гипнотическое. Невыносимо точное.
У меня спирает дыхание, а низ живота наливается пульсирующей, сладкой тяжестью.
— Но твое тело, — продолжает он, не сводя с меня глаз. — Оно предает тебя весь вечер.
Я молчу. Воздух застревает в легких колючим комом. Я не могу ни ответить ему, ни сбросить его руку. Меня словно сковало до ужаса унизительным параличом.
Мужская ладонь скользит выше по бедру. Сантиметр за сантиметром, и вот уже пальцы достигают кружевной кромки чулка. Останавливаются. Чуть шероховатые подушечки проводят по линии соприкосновения шелка и обнаженной кожи. На грани изощренной пытки.
— Ты дрожишь. Тебе точно не холодно?
В его голосе звучит такая порочная забота, что мне хочется одновременно ударить его и податься вперед. Навстречу его пальцам.
— Нет, — выдаю хрипло. Мне стоит титанических усилий продолжать смотреть ему в глаза. — Может, это просто тряска от дороги.
— Может, — легко соглашается он и неожиданно убирает руку.
Внутри меня все с грохотом обрывается.
Тело простреливает такая внезапная и острая ломка, что я едва не выдаю себя вздохом.
Моя непроизвольная реакция не ускользает от Давида. Давид поднимает руку и зарывается пальцами в мои волосы у виска, обхватывая лицо. Его большой палец медленно гладит мою скулу. Я до боли сжимаю челюсти, чтобы не закрыть глаза, не застонать в голос и не потереться о его ладонь, как изголодавшаяся по ласке кошка.
— Я тут подумал,
— Как трогательно, — иронизирую я, цепляясь за сарказм как за последнюю линию обороны. — Хотите подняться со мной в номер и охранять мой сон?
— Я хочу, чтобы вы поехали ко мне, — его глубокий голос забирается под кожу. — Чтобы я мог круглосуточно
Я смотрю на него и не нахожу в себе ни одного разумного ответа.
— Если, конечно, вы не боитесь меня, — добавляет он, бросая прямой вызов.
Я не боюсь его. В этом и проблема.
Потому что даже не думаю отказываться от его предложения. И от своего безумного желания узнать, что еще этот мужчина может сотворить с моим телом, с моими мыслями и с моей хваленой выдержкой…
Глава 3
— Ханукаева Ариана Роландовна, — проговариваю четко, впившись взглядом в собственное отражение.
Из зеркала на меня смотрит блондинка с голубыми глазами. Я жадно фиксирую самые важные детали на своем лице: холодный оттенок радужки, родинка на губе и тонкий шрам через бровь. В мире, где я веду постоянную игру с чужими именами и личностями, где ложь стала моим вторым дыханием, я боюсь лишь одного — забыть и окончательно потерять себя настоящую.
— Ханукаева Ариана Роландовна, — повторяю тише и касаюсь пальцами рубца.
Мое самое яркое напоминание о том, насколько опасно быть собой. И насколько невыносимо — быть к кому-то привязанной.
— Дочь Медеи и… — сбавляю голос до шепота. — Роланда.
Смакую их имена с наслаждением.
Семья у нас далека от норм и идеалов. Уверена, многие вообще не сочли бы нас семьей. И все же, будь у меня тысяча жизней и в каждой — право выбирать родителей, я выбирала бы их снова и снова.
Мама — моя опора, вечная поддержка и единственный ангел-хранитель, в которого я верю. Она единственная, кто умеет отогреть вечную мерзлоту. Не только мою, но и папину.