Брук Лин – Чёрный сад (страница 4)

Договорив, Дугаев убирает телефон во внутренний карман пиджака и возвращается на свое место.

— Простите. Неотложные дела, — он тянется к бокалу. — На чем мы остановились?

— На вашем анализе моей персоны.

— Ах да. Прекрасная Эмма Торнтон, которая консультирует коллекционеров, появляется на закрытых аукционах безупречно подготовленной и умудряется попасть в неприятности еще до ужина.

— Звучит так, будто вы мной восхищаетесь.

— Я пока выбираю между восхищением и подозрением, — впивается в меня острым взглядом. — Мои люди только что выследили тех, кто пытался вас выкрасть, но допросить не успели. Кто-то их опередил.

Холод поднимается от живота к груди, расползается по ребрам и касается горла пальцами. Я знаю это ощущение — оно всегда приходит, когда ситуация выходит из-под контроля.

— В каком смысле «опередил»?

— Их ликвидировали, — буднично сообщает Давид. — Кому-то очень не хочется, чтобы я узнал имя заказчика.

— Что ж… — я стараюсь удержать свой голос ровным. — Значит, у меня действительно крупные неприятности.

— У вас крупные неприятности, Эмма, а у меня — вопросы. — он подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство. — Кто вы такая?

Я принимаю этот вызов и не отвожу от него глаз. Знаю, что, если сейчас дрогну — он меня сожрет. Поэтому неспешно откидываюсь на спинку стула, закидываю ногу на ногу и обхватываю ножку бокала.

— Повторяю в последний раз, — чуть вздернув подбородок, чеканю каждое слово: — Меня зовут Эмма Торнтон. Если мой ответ вас не устраивает, мистер Дугаев, то я могу уйти и не беспокоить вас. У меня есть проблемы — это факт. Но я не собираюсь рассказывать вам о них за первым же бокалом вина только потому, что вы умеете красиво говорить и смотреть.

Мужчина задумывается, сканируя мое лицо. Он по-прежнему не верит моим словам, но я надеюсь, что все же не отпустит меня. Если наемников убрали, значит, люди, стоящие за похищением, куда опаснее, чем я думала, и второго промаха они не допустят.

Следующая их попытка окажется точнее.

Поэтому как бы мне ни хотелось это признавать, но факт очевиден: без Дугаева мне из Лондона не выбраться.

— Хорошо, Эмма, — неожиданно соглашается Давид и зеркалит мою позу, откинувшись назад. — Уходить никуда не нужно. Иначе к утру моим людям придется соскребать вас с асфальта. Было бы жаль потерять такой бриллиант.

Внутри меня лихорадит от накатившего облегчения, но внешне я ничем себя не выдаю. Напротив, я заставляю себя иронично усмехнуться:

— А я-то подумала, что вы просто не хотите отпускать меня.

Мужчина смотрит на меня с легким прищуром.

— Вы правы. Я не хочу вас отпускать. И помогу вам. Завтра утром мой человек займется вашими документами. Сейчас вам и в самом деле опасно возвращаться в Канаду под своим именем. Ну, а пока вы в Лондоне, я дам вам охрану и жилье. Будете в полной безопасности.

По дороге сюда, я успела наплести, что живу в Торонто и прилетела в Лондон исключительно по работе. Для убедительности даже набросала гид по своим «любимым» заведениям и живо расписала, где подают лучший путин2[2]с рваной свининой. И, судя по всему, хотя бы в эту часть моей выдумки он поверил.

— С чего такая щедрость? — изображаю подозрительность и скрещиваю руки на груди. — Мы знакомы едва ли пару часов.

— Вы меня заинтересовали. Это случается редко.

— И что именно вас заинтересовало?

— Ваши глаза, — его голос падает на тон ниже.

От этого тембра внутри меня что-то сладко и тревожно сжимается. Рефлекс, который я обязана подавить и не реагировать на него. Но не подавляю.

В этот момент появляется официант, бесшумно расставляет тарелки и подливает вино. А я только и делаю, что жду, когда он исчезнет.

— Расскажите о себе, — прошу я, когда мы снова остаемся одни.

Давид не спешит отвечать. Берет со стола нож, неторопливо крутит его в пальцах и словно обдумывает, с чего начать.

— Я всю жизнь коллекционирую предметы искусства, — наконец произносит он. — Открыл несколько фондов, помогающих молодым художникам. В разных странах у меня больше двадцати проектов, связанных с живописью, реставрацией и частными коллекциями.

Попадает в самую суть меня. В ту часть, которая с детства замирает перед картинами, находя в них больше правды, чем в людях В ту, которая может часами гулять в музее. Именно эта глубинная часть привела меня на искусствоведческий факультет — я просто не могла иначе.

Интерес к мужчине возрастает до небывалых размеров.

— Хорошо разбираетесь в искусстве? — интересуюсь я.

— Достаточно.

— Какое удобное слово. Им можно прикрыть и глубокие знания, и полное отсутствие вкуса.

Уголок его губ едва заметно поднимается.

— Проверяете меня?

— Разумеется.

— Тогда задавайте вопросы точнее.

— Что вы видите в этой картине? — киваю на полотно, висящее на стене за его плечом.

Абстракция. Светлый фон — не белый, скорее молочный, теплый, будто под ним спрятан слабый свет. Поверх — темные резкие, грубые мазки. Они пересекают холст под разными углами, как следы от ножа или ветви, бьющиеся в окно во время бури. На первый взгляд картина кажется хаотичной. Но если присмотреться, то понимаешь, что хаос здесь удержан.

Давид поворачивает голову к полотну. Не торопится. Смотрит долго, внимательно, без напускной важности, с которой люди иногда делают вид, что понимают искусство.

— Я вижу боль, — произносит он наконец. — Точнее: момент после нее. Тяжелое одиночество. Когда ты остался жив, но все, ради чего стоило дышать, уже ушло.

Эта глубина мысли цепляет меня за живое.

Дугаев возвращает взгляд на меня:

— А что видите вы, Эмма?

— Помимо боли и одиночества, здесь есть злость, — говорю я, цепляясь глазами за мазки. — Та самая, которую тебе запрещено показывать, потому что от тебя все ждут достоинства и правильных реакций. Ты не можешь разнести к чертям комнату, не можешь завыть в голос или швырнуть что-нибудь в стену. Поэтому ты берешь кисть и начинает писать, чтобы твоя боль по-настоящему существовала хоть где-то.

Я вновь смотрю на мужчину.

— Художник написал ее после смерти жены, — негромко произносит он.

В его голосе что-то меняется едва уловимо. Но я успеваю заметить этот сбой.

— И его боль вам знакома? — спрашиваю аккуратно.

— Лучше, чем хотелось бы.

— Вы тоже потеряли жену? — зачем-то лезу туда, куда никогда не позволила бы залезть чужому человеку.

Но Давида словно это не пугает.

— Я потерял любимую женщину, — очень точно исправляет меня.

И звучит это так просто и так оглушающе честно. Он просто говорит правду, а я испытываю почти болезненный восторг.

Потому что я так не умею. И не могу.

Я почти не знакома с правдой.

Между нами снова сгущается воздух. Исчезают зал, музыка, свечи, официанты. Остаются только его глаза и мой пульс, вдруг ставший неприлично громким. Я чувствую его где-то в горле, в запястьях, под ребрами. Глупое и достаточно опасное ощущение. Словно я стою слишком близко к огню и вот-вот в него прыгну.

Давид подается вперед и неожиданно тянется ко мне рукой. Не спешит, дает мне время уйти от этого контакта. Но я не шевелюсь.

Он невесомо дотрагивается до моей щеки, чуть ниже глаза. Контакт длится секунду, не больше. Но меня прошивает насквозь. От скулы — вниз, по шее, и прямо в грудь. Щеки горят, легкие сводит спазмом, внутри все сжимается.

Меня еще никогда так не накрывало. Обычно я контролирую все, вплоть до последней эмоции. Обычно мужские прикосновения не вызывают ничего, кроме приятного тепла. Но это — другое. Это абсолютное, обезоруживающее короткое замыкание нервной системы.

— Ресничка, — тихо объясняет Давид, показывая тонкий волосок на подушечке пальца, после чего возвращается на свое место.

Его губ касается легкая усмешка. Он заметил, как меня повело, но предпочел промолчать.