Брук Лин – Чёрный сад (страница 3)
— Всего доброго, мистер Дугаев. Надеюсь, шкатулка была вам нужна не для того, чтобы потешить свое эго, — язвительно бросаю я и резко разворачиваюсь, чтобы уйти и закрепить за собой эффект.
— А что, если я просто хотел привлечь ваше внимание? — прилетает мне в затылок вопрос.
Я застываю и оборачиваюсь.
— Это была бы самая провальная тактика в вашей жизни. И к тому же неоправданно дорогая.
— Я шучу. Просто хотел еще раз взглянуть в ваши прекрасные зеленые глаза,
— Постараюсь в это поверить.
Смерив его взглядом, я возвращаюсь в зал.
На экране проектора появляется следующий лот — перстень 1970 года с двумя изумрудами. Эти камни напоминают мне мамины глаза — глубокие, теплые и всегда немного печальные. Я не раз замечала, что именно они действуют на папу успокаивающе. И планировала подарить это кольцо в комплекте со шкатулкой. Он бы хранил его в нем, как хранит нас с мамой.
Не проходит и пяти минут, как соседнее кресло тихо скрипит. Я напрягаюсь, уловив знакомый шлейф парфюма.
— Не хочу терять вас из виду, Эмма, — тихо произносит Давид, устроившись рядом.
Я оставляю его без ответа. Лишь бросаю короткий насмешливый взгляд, чтобы мои «прекрасные зеленые глаза» его не отпускали до конца аукциона.
Когда торги возобновляются, начинается новая гонка. К счастью, мой сосед не претендует на перстень, и я на короткий отрезок времени успокаиваюсь. Ровно до тех пор, пока какой-то неприятный тип через проход не поднимает ставку выше, чем я рассчитывала:
— Сто пятьдесят тысяч!
Я понимаю, что, если он продолжит в таком же темпе, у меня совсем скоро не останется денег на счету. Уже собираюсь поднять табличку, чтобы назвать новую сумму, как вдруг слева раздается ленивый голос Давида:
— Триста тысяч.
Зал стихает, и я вместе с ним. Надо быть полным идиотом или безумцем, чтобы перебить такую сумму за простое винтажное кольцо. Мой оппонент дураком не был, поэтому остановился.
— Триста тысяч — раз. Триста тысяч — два. Триста тысяч — три. Продано!
Я поворачиваюсь к Дугаеву, который сидит с абсолютно ровным видом и поправляет запонку на манжете. Смотрю на него и еле сдерживаю порыв вцепиться ему в глотку.
— Мне казалось, вы не заинтересованы в данном перстне, — тихо выцеживаю я, с трудом сдерживая возмущение.
— Личные счеты с мистером Уокером, — он едва заметно кивает в сторону конкурента, а затем переводит взгляд на меня. — К тому же, я ведь сказал, что искуплю вину за шкатулку.
— Забрав у меня еще и кольцо? Вам стоит сменить священника, мистер Дугаев. У вас крайне искаженное представление об искуплении.
Он издает тихий смешок и подается вперед, заставляя меня замереть.
— Я дарю вам это кольцо, — шепчет мне на ухо. — Но взамен я хочу получить кое-что от вас.
— И что же?
— Сходите со мной на свидание, Эмма… кем бы вы ни были на самом деле.
Свидание?
С мужчиной, который, возможно, годится мне в отцы, но выглядит сексуальнее, чем любой из моих бывших?
С мужчиной с бешеной энергетикой, от которой низ живота сводит судорогой?
С мужчиной, который способен не глядя выложить триста тысяч фунтов просто за ужин со мной?
И главное… С мужчиной, за спиной которой я буду в Лондоне в безопасности и который сможет решить вопрос с новыми документами?
Я растягиваю губы в улыбке и теперь сама тянусь к нему.
— Я схожу с вами на свидание, мистер Дугаев… — я невесомо касаюсь губами мочки его уха, улавливая, как напрягаются мышцы на его шее. — Кем бы вы ни были.
Глава 2
Ресторан оказывается не таким, как я ожидала. Никакой вульгарной роскоши. Мы переступаем порог камерного зала на втором этаже старинного особняка, стоящего через дорогу от аукционного дома. Вокруг царит теплый приглушенный свет, на белоснежных скатертях танцуют блики свечей, а обволакивающий джаз погружает в состояние покоя.
Дугаев обходительно отодвигает для меня стул и скользит ладонью по моей спине. Обычная вежливость, но он задерживает руку на долю секунды дольше, чем требует этикет. Ровно настолько, чтобы я почувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья. И ровно настолько, чтобы по телу пробежала предательская дрожь.
Он садится напротив. Спокойно расправляет салфетку и кивает подошедшему официанту. Парень наполняет наши бокалы красным вином, а после принимает заказ, который Давид делает за нас обоих, даже не открывая меню.
Я позволяю ему эту маленькую демонстрацию власти. Более того — она мне нравится. Не потому, что он решает за меня, а потому, что делает это с абсолютной уверенностью, что мне понравится его выбор.
За последние полтора года у меня не было ни одного удачного свидания. Мои требования к мужчинам растут, а их представления о мужественности становятся все более жалкими. Мы просто существуем в разных вселенных: я ищу силу, а мне подсовывают дешевую самоуверенность; я жду выдержку, а получаю инфантильность. Мне нужен тот, с кем я смогу наконец выдохнуть и позволить себе стать мягче и слабее, а вместо этого приходится быть еще жестче и сильнее.
И вот сейчас, глядя на мужчину, безупречного в своей сдержанности, мне кажется, что у него есть все шансы изменить мою грустную статистику.
Когда парень исчезает, Дугаев складывает пальцы домиком и переводит все свое внимание на меня.
— Значит, Эмма Торнтон, — медленно произносит он, пробуя мое имя на вкус. — Что привело вас в Лондон?
В его английском едва заметно проскальзывает жесткий восточноевропейский акцент. Скорее всего, он из России или стран ближнего зарубежья. Это объясняет, откуда похитители знают его.
Я мягко улыбаюсь, беру бокал и делаю небольшой глоток, выигрывая время. Мне нужно выстроить в голове убедительную ложь, исходя из легенды Эммы Торнтон.
— Я консультирую частных коллекционеров. Помогаю находить редкие вещи, оценивать их подлинность и вести переговоры. — отвечаю я на чистом английском.
Так как с детства он был для меня вторым родным языком, я уверена, что Давид точно не уловит в моей речи акцент.
— И часто ваша помощь заканчивается попыткой похищения?
— Это был первый такой случай.
Он ухмыляется, давая понять, что по-прежнему не верит мне.
— Кто ваш клиент?
— Конфиденциальность, мистер Дугаев. Вы должны понимать.
— Понимаю, — Давид медленно скользит взглядом по линии моих скул, очерчивает губы и замирает на глазах.
Этот зрительный контакт становится почти осязаемым.
— Что, оцениваете, стою ли я потраченных денег на перстень? — не выдержав напряжения, я слегка приподнимаю бровь.
— О, вы определенно стоите больше.
Во рту пересыхает. Между нами повисает короткая, наэлектризованная тишина, которую уже скоро прерывает вибрация его телефона.
Давид достает смартфон, смотрит на экран, и я вижу, как его расслабленная усмешка испаряется, черты лица заостряются, а плечи вдруг каменеют.
— Прошу прощения, — бросает он, поднимаясь из-за стола, и отходит к окну.
Я делаю вид, что увлечена пламенем свечи, но краем глаза наблюдаю за мужчиной. У окна стоит совершенно другой человек. Не галантный собеседник с безупречными манерами, а тот, кто скрывается за этой ширмой. Он не жестикулирует и не повышает голоса. Говорит тихо, коротко и сухо. Но во взгляде сквозит что-то настолько жуткое и первобытное, что внутри все инстинктивно сжимается.
Мне следовало бы испугаться. Встать, схватить сумку и сбежать, пока есть возможность. Но вместо страха внутри просыпается та часть меня, что вечно тянется ко тьме, но которую я годами стараюсь держать в узде. Эта часть открывает глаза, смотрит на Дугаева и, испытывая иррациональное удовлетворение от одного его вида, тянет руки прямо к нему.