Брук Лин – Чёрный сад (страница 13)

— Все спокойно. Никакой слежки и препятствий.

Демид удовлетворенно кивает, а после указывает рукой на вереницу автомобилей:

— Ваша — вторая.

Борис и другие телохранители направляются к Кадиллаку с моими сумками и чемоданами. Я смотрю им вслед и невольно усмехаюсь.

— Чувствую себя дочерью президента. Мало того, что охрану усилили, так еще и кортеж пригнали прямо к трапу.

— Отец заботится о твоей безопасности, — Демид мягко кладет ладонь мне на спину и ведет к автомобилю, где нас уже ждут с распахнутыми дверцами.

— А где он сам? Почему не приехал?

— Они с твоей матерью прилетели два часа назад. Сейчас Роланд проверяет каждый куст во дворе. Не доверяет даже лебедям в пруду.

Уверена, дядя даже не преувеличивает.

Скользнув на заднее сиденье, я наблюдаю, как он устраивается рядом с водителем и, достав рацию, отдает команду:

— Выезжаем.

Семь внедорожников одновременно трогаются с места, и мы покидаем территорию аэропорта.

Я устало прислоняюсь виском к прохладному стеклу. Силы на исходе. И это неудивительно. Трое суток без нормального сна: Лондон — Калифорния — Москва. Смена самолетов, документов, часовых поясов сказывается на моем состоянии. Но дело не только в физической усталости. Чуть глубже. В том, что я оставила там, в Лондоне.

И в том, что снова могу все потерять.

Чуть приоткрываю окно и наблюдаю, как мимо проплывает чужая, незнакомая и такая желанная Москва. Высотки, мосты, пустые утренние проспекты. Я жадно впитываю каждую деталь, будто впервые вижу мир. Меня всегда тянуло сюда, и с каждым годом эта тяга становится только острее.

И вот я здесь. Но радости нет. Потому что понимаю — это временное удовольствие. Перевалочный пункт, который никогда не станет домом. Но по паршивой иронии судьбы именно этот город я упрямо считаю своим родным.

Восемнадцать лет назад мои родители приняли решение спрятать меня от криминального мира и подарить «нормальную и безопасную» жизнь. С тех пор мы с мамой живем под вымышленными именами и фамилиями, иногда меняя города и страны. Дважды в год, полностью отключаясь от внешнего мира и любых средств связи, мы улетаем на закрытый остров, где вдали от чужих глаз проводим месяц-два с папой и другими членами семьи.

Когда я была младше, мама всегда отходила в сторону на этот период и передавала ответственность за мое воспитание отцу. Папа учил меня драться, стрелять, играть в шахматы. Мы проводили много времени вместе, играя, читая, изучая. А по вечерам он рассказывал сказки, которые сам сочинял.

В этих сказках принцессы всегда спасали себя сами.

Сейчас я стала взрослой, и наши встречи стали такими же «взрослыми». Папа разговаривает со мной, как с равной. Мы реже играем в настольные игры, рисуем и танцуем, все больше обсуждаем искусство, мировую политику и бизнес. Теперь я всегда держу лицо, образ, мысли под контролем. Потому что не хочу, чтобы он даже на секунду допустил мысль, что я не соответствую его фамилии.

Но иногда, в такие дни, как сегодня, мне хочется свернуться в клубок, зарыться в его объятия и без страха, как в пять лет, сказать: «Папочка, я так сильно устала. Возьми на ручки. А еще, знаешь… кажется, я влюбилась».

Проклятье...

Натягиваю рукава толстовки до самых кончиков пальцев. Прячу следы прощания с Давидом и бросаю короткий взгляд на сиденье, где лежит телефон с непрочитанным сообщением от него.

Я не открываю его. Боюсь, что, если прочту, не смогу выйти из машины и сорвусь в Лондон.

Да, я определенно схожу с ума.

За окном высотки постепенно сменяются аккуратными частными домами, которые растворяются в густой зелени леса. Автомобили въезжают на территорию коттеджного поселка. Узкая асфальтированная дорога ведет к массивным кованым воротам, которые распахиваются, пропуская нас внутрь. По обе стороны от подъездной аллеи тянутся безупречно подстриженный газон, на котором через каждые десять метров неподвижно стоит охрана.

Машины останавливаются у подножия парадной лестницы, ведущей к входной двери.

И я вижу его.

Папа стоит в простых черных спортивных штанах и футболке, спрятав руки в карманы, и наблюдает за нашим прибытием с сосредоточенной властностью.

Когда двигатели глушатся, водитель спешит открыть мне дверь. Я выхожу из салона и останавливаюсь. Хочу броситься к отцу, как в детстве. Прыгнуть на него, обвить шею руками, повиснуть. Но я стою. Держу спину. И жду.

Он сам подходит. Сам обнимает. И только оказавшись в его руках, я выдыхаю с облегчением.

Я дома. Я в покое.

— Привет, моя жизнь, — он прижимает меня к своей груди и касается губами макушки.— Как долетела?

— Как всегда, — отвечаю коротко, не вдаваясь в подробности.

Он и так знает о моей аэрофобии и хронической бессоннице в облаках.

Я прижимаюсь к нему еще крепче, с идиотским страхом, что этот момент сейчас оборвется и он меня отпустит. Но папа лишь плотнее смыкает объятия.

— Я так по тебе соскучился, родная!

— И я! Безумно!

Я слегка отстраняюсь и разглядываю его с неподдельным восторгом и любовью.

— Ты чего такой красивый?

Он отрастил короткую, аккуратную бородку, а волосы, наоборот, сбрил почти под ноль.

— Приходится соответствовать твоей матери, — он улыбается той редкой теплой улыбкой, которая преображает его строгое лицо.

— Тогда тебе еще стараться и стараться, — раздается знакомый голос сбоку.

Я оборачиваюсь и вижу маму, которая стоит на ступенях. На каблуках, с укладкой, в темно-зеленом брючном костюме с жилеткой. Даже в шесть утра выглядит шикарно.

Я отпускаю папу, делаю несколько шагов навстречу и буквально ныряю в ее объятия.

— Как же я по тебе соскучилась, дочь, — шепчет она, прижимая меня к себе.

— Я тоже. Очень.

Закрываю глаза, жадно вдыхая знакомый аромат парфюма. Я даже не подозревала, что способна так сильно скучать по ней. Эти несколько недель стали самым долгим временем нашей разлуки.

— Ты, наверное, не спала и устала с дороги?

— О да. Хочу принять ванну и немного поспать, — признаюсь я и бросаю короткий взгляд на отца. — Надеюсь, у меня есть на это время?

— Конечно. Твоя спальня уже готова.

— Роланд, ты нам нужен, — обращается Демид, стоящий с двумя другими охранниками поодаль от нас.

— Медея, проводишь? — тут же переключается папа, возвращая себе сосредоточенный, деловой вид.

— Да, конечно.

Он подходит ко мне и снова целует в висок.

— До встречи, радость. Поговорим за ужином.

— До встречи, пап, — мягко улыбаюсь ему на прощание.

Он разворачивается и уходит, оставляя нас с мамой вдвоем. Я бегло оцениваю количество телохранителей по периметру. И боюсь представить, какой купол безопасности он возведет над этим домом, когда я расскажу ему про попытку похищения…

Мы поднимаемся с мамой по ступеням и входим внутрь.

Здесь пахнет моим детством: свежесрезанными цветами в вазах, восточными пряностями с кухни и деревом, прогретым солнцем. Я вдыхаю эти запахи и чувствую, как отступает напряжение. Не до конца, но дышать становится ощутимо легче.

Мы направляемся к широкой мраморной лестнице. По пути нас приветствует целая вереница домработниц, и я понимаю, что их слишком много для обычного дня. Каждая встречает меня словами: «С возвращением, Ариана Роландовна». И я еле сдерживаюсь, чтобы удержать лицо и не расплыться в улыбке от радости.

Это звучит непривычно, но настолько правильно.

— Почему так много персонала в доме? — обращаюсь к маме.

— Готовятся ко дню рождения твоего отца.

— Папа будет отмечать его здесь? — не скрываю удивления. — Разве вы не планировали отметить его юбилей вдвоем, подальше от всех?