Бринн Уивер – Сезон отпусков (страница 6)
Большинство людей, вероятно, скажут, что нужно найти лучик света во тьме, чтобы оправиться от тех страданий, что выпали на мою долю. Наверное, родители надеялись, что я обрету какую-нибудь опору, и это поможет мне двигаться вперед после аварии, изменившей мою жизнь. Например, я мог бы принять мысль о том, что ничего уже не исправить. Освободиться от боли и гнева. Пережить катарсис. Простить. Но сама мысль о том, чтобы кого-то простить, была отвратительна.
Я поступил иначе. Надежда и позитив – не то, что заставило меня отказаться от обезболивающих или заново научиться самостоятельно есть, или преодолеть унижение от того, что я не мог сам переодеться и помыться. Не они помогли мне справиться с потерей.
Света в пропасти боли так и не нашлось.
Внутри меня осталась лишь самая беспросветная, самая глубокая пустота. Человек, которого я когда-то знал, угас, и сформировался кто-то новый.
С какой стати я должен прощать четверых, находившихся в машине той ночью? Прощать за то, что они врезались в нас и бросили меня умирать медленной и мучительной смертью в одиночестве и темноте? С какой стати я должен прощать их за брата, которого они у меня отняли?
– Билли…
Я прижимаю руку к груди, где до сих пор саднит каждый раз, когда я произношу его имя вслух. Почти перестал это делать. Каждый раз, когда имя брата срывается с моих губ, первыми возникают не воспоминания о нашем детстве. Не звук его беззаботного смеха. Не его лучезарная улыбка, которую я помню до сих пор.
В голове всплывают лишь его невидящие глаза, чей взгляд устремлен прямо на меня. И багровые ручейки, стекающие из его рта, собираясь в лужу на асфальте. Тихий шипящий звук, вырывающийся из его полуоткрытых губ. Последний не то вздох, не то шепот, от которого вскипела кровь.
Нет, я никогда не прощу их.
Приходится цепляться за тьму. Я лелею ее. Отдаю ей всю свою горечь. Всю свою ненависть. А она, в свою очередь, помогает мне.
Она дает мне цель. Силы. Задачу, к выполнению которой нужно стремиться. Миссию, за которую стоит бороться.
Я переворачиваю страницу альбома.
Марк Бомон.
Его лицо не просто отпечатано на странице. Оно врезалось в мою память, образ навеки вписан туда, в мое сознание, словно шрам. Прямо как тепло летнего бриза, или последний свет вечернего солнца, или запах хвои на крутой тропе, что вела от пляжа у мыса Калверт в Мэриленде. Помню, как она хрустела под нашими ботинками, когда мы с Билли поднимались к дороге. Были выходные в честь Дня независимости. Решил устроить небольшой отпуск, чтобы повидаться с младшим братом. Он переехал в Балтимор несколькими месяцами ранее, и я все еще сильно по нему скучал. Помню, что перекинул руку ему через плечо и подумал, как же хорошо вновь слышать его смех. Когда мы начали переходить дорогу, чтобы вернуться в кемпинг, Билли болтал о пиве, которым было бы неплохо разжиться. До лагеря мы так и не дошли. Не успели – машина на полной скорости вылетела из-за крутого поворота и сбила нас обоих.
И этот момент – самый яркий из всех. Я до сих пор вижу шок на лице Марка Бомона, он сидел на переднем пассажирском. До сих пор слышу визг шин в мгновение до ослепляющей боли. До сих пор помню крик брата, звавшего меня по имени, – последний звук, что он издал.
Чтобы оправиться от травм, ушли месяцы. И еще несколько – чтобы восстановить силы. Я проводил каждую свободную минуту, осваивая новые навыки, учась охотиться на добычу иного рода. И в первую годовщину аварии Марк Бомон стал первым, за кем я пришел.
– Назови мне имена двух парней, что были с тобой в машине, – прошептал я.
Как причудливо работает память… Я сижу в гостиничном номере, но при этом вижу ужас в глазах Марка. Онемевшим пальцем провожу по фотографии – на ней его лицо. Закрывая глаза, слышу приглушенные мольбы. А еще помню удовлетворение, которое почувствовал, отрывая от его рта серебристый скотч.
– Назови имена, и тогда, может быть, выживешь.
– Я не знаю, о чем вы говорите. Пожалуйста-пожалуйста, отпустите меня!
Страх в голосе Марка пробудил меня. Он стал откровением. И заставил понять, что месть, которую я теперь могу вершить, – именно то, что нужно. Единственный наркотик, способный меня успокоить. Которого мне вечно будет мало.
Я уже примерно представлял, кто ехал в машине той ночью, но мне нужно было знать точно. В полицейских отчетах Марк утверждал, что весь вечер сидел один дома. На самом деле он был со своей девушкой, которая и сбила нас. Их вместе видели на вечеринке менее чем за час до случившегося. Он говорил, что ничего не знает об аварии, которая унесла жизнь моего брата и почти забрала мою. В которой, как все тогда предполагали, погиб и водитель. Она скрылась с места преступления и снова попала в аварию неподалеку от того места, где бросила нас умирать. Потом ее машина сорвалась с обрыва в море. Однако я знал правду. Марк был с ней. Сидел на пассажирском сиденье, еще двое парней – сзади. Я помню их силуэты и лица, они расплывались перед моими глазами, когда уроды вылезли из тачки и спорили, помочь нам или уехать.
Им потребовались считаные секунды, чтобы принять решение. Водитель снова забралась в машину и рванула с места так быстро, что шины завизжали. Единственное, что я помню из тех кратких мгновений, прежде чем боль поглотила мое сознание, – это невидящие глаза брата, смотрящие прямо на меня, пока я выкрикивал его имя.
Я отвожу взгляд от фотографии Марка и обращаю внимание на противоположную страницу альбома.
– Тревор Фишер, – наконец признался Марк после всего лишь нескольких ударов. – И Дилан Джейкобс. Он работает в тату-салоне «Инстинкт» в Грейвуде.
Его руки были крепко привязаны к стулу. Помню, как он посмотрел вниз на свое предплечье, когда говорил это. Тогда я перевернул его руку, надпись была все еще четкой, рана зажила, но выглядела свежей. Марк сделал татуировку не больше двух лет назад.
– Дай угадаю… – сказал я, отпуская его руку. – У Дилана и Тревора такие же татуировки, да?
– Д-да.
– Хорошо. – Я отвернулся к столу с инструментами. Они ждали, когда их наконец окропят кровью. – А то как раз хотелось взять какой-нибудь трофей.
Я делаю глубокий вдох и моргаю, прогоняя воспоминания и наконец возвращаясь в гостиничный номер. Взгляд падает на нож, который теперь лежит на тумбочке, лезвие острое, как в тот день, когда с помощью него я заполучил свой первый трофей. Совершил первый акт правосудия. А потом я смотрю вниз, на кусочек тонкой кожи с неровными краями, вшитый в страницу.
Помни – ты должен умереть.
Азимут
Я вхожу в «Кофе с того света» с сумкой, перекинутой через плечо, и внимательно осматриваю маленькую кофейню в поисках чего-нибудь необычного.
На месте, как обычно, три Роберта – Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе куда больше времени, чем на работе, где они засыпают ямы и выбоины на дорогах, появляющиеся каждую весну. За стойкой все лето на полную ставку работает Мэдисон, старательная и тихая бариста, еще подросток. Еще один сотрудник, на год ее старше, – Алекс, тот еще пофигист; его лоб полностью закрыт пышной шевелюрой. Мэдисон по уши в него влюблена, и, несмотря на все мои попытки подстроить так, чтобы они выходили на смены в одно время, в моменты, когда владелец кофейни занят другим своим рестораном, свести их у меня никак не получается. Я встаю в очередь и стараюсь скрыть свое раздражение. Не сомневаюсь: единственное, что мешает этим двоим быть вместе, – поразительная невнимательность Алекса. В последний раз окинув взглядом посетителей, я подхожу к стойке.
– Что тебе приготовить, Харпер? – спрашивает Мэдисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой. Она тут же берет бумажный стаканчик навынос – знает, что я закажу американо, – и сразу добавляет его в чек.
– Мне как обычно, пожалуйста, – отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. И морщусь, когда кончики пальцев не нащупывают его. – Черт! Забыла кошелек.
– Не волнуйся, в следующий раз рассчитаемся.
– Нет-нет, у меня наверняка где-то тут завалялись наличные. – Я вытаскиваю из сумки завернутую в фольгу голень Брайса и перебираю оставшееся содержимое, пока не нахожу десятидолларовую купюру. Протягиваю банкноту через стойку, попутно извиняясь.
Мэдисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а мой взгляд скользит по пирожным, тортам и пончикам с глазурью. Я заслужила маленькое вознаграждение за такое напряженное утро. Охотиться за мужчиной, убивать его и рубить на куски – нелегкая работа, особенно если ты еще не обедал. Может, взять булочку с корицей…
– Что-нибудь посоветуешь? – раздается позади меня мужской голос.
Бархатный. Сладковатый. С едва слышным теплым южным акцентом. В его тембре больше обаяния, чем во всей соблазнительной выпечке за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И голос, каким бы восхитительным он ни был, – ничто по сравнению с тем, как выглядит его обладатель.
Мужчина достаточно высокий, чтобы наша разница в росте казалась ощутимой, а это непросто – во мне почти метр восемьдесят. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит даже неприлично. Незнакомец очень даже в курсе своей привлекательности. Я понимаю это по хитрой ухмылке, по тому, как один уголок его губ поднимается, обнажая безупречные зубы. Он излучает обаяние и уверенность. Когда его рука опускается обратно, укладка остается идеальной, словно он физически не может выглядеть хоть сколько-нибудь неряшливо, даже если волосы растрепаны. Особенно когда растрепаны. Пряди теплого каштанового цвета, падающие на скулы, отливают медовыми бликами – такой оттенок может появиться, только если проводишь много времени на солнце. Он невероятно притягателен. И чертовски… опасен.