Бриджит Делейни – Не парься: как быть стоиком во времена хаоса (страница 4)

Мне, женщине, да к тому же далекой от философских кругов, не потребовалось особого дозволения, чтобы приобщиться к мудрости стоиков. Отдавая дань гибкости древнего учения, я сделала его собственной житейской философией.

Часть 1

Основы

Что может случиться всякий день, может случиться и сегодня.

Счастье твоей жизни зависит от качества твоих мыслей.

Несчастье сильнее всего тяготит тех, кто не ожидал в жизни ничего, кроме счастья.

В первую очередь стоицизм – практическая философия. Она необычайно полезна в самых разных обстоятельствах: если вы опоздали на самолет, если кто-то подрезал вашу машину на трассе, если вам поставили нехороший диагноз, если бросил любимый человек… Словом, когда угодно.

Стоицизм может многое объяснить в наших отношениях с самыми разными людьми – от ближайших друзей до злейших врагов. Он же исследует отношение человека к природе и мирозданию.

Стоицизм помогает разобраться и в собственной душе. Как справиться с бурями, потрясениями, желаниями и разочарованиями, которые выпадают на долю каждому из нас? Как пережить горе и боль потери? Как жить с самим собой, если поступил не лучшим образом и теперь пожинаешь плоды ошибок и падений? Как любить жизнь, которая нам дана, и людей, что нас окружают?

У стоиков найдется ответ на любой вопрос. Но сейчас давайте начнем с конца.

Как правильно…

Быть смертным

Дни твои, быть может, сочтены. Используй же их, чтобы распахнуть окна души твоей навстречу солнцу. Иначе солнце вскоре зайдет, и ты уйдешь вместе с ним.

Мы не получили короткую жизнь, а сделали ее короткой. Мы не обделены ею, а бессовестно ее проматываем. <…> Нет человека, желающего разделить с другими деньги, а скольким раздает каждый свою жизнь!

В 29 лет я впервые со всей остротой ощутила неизбежность собственной смерти. Это был настоящий удар (в прямом и переносном смысле). Я лежала в машине скорой помощи, залитая кровью, одна в чужом, незнакомом городе, по дороге в неизвестную больницу, не зная, что будет дальше. В голове у меня зияла глубокая рваная рана.

Рану я получила в драке с уличным грабителем. В пять часов утра я шла из клуба по темным, узким улочкам в портовом районе Барселоны. У меня украли кошелек. Я сдуру погналась за карманником и даже почти поймала его, но он схватил меня и отшвырнул к стенке дома со странными кирпичными выступами. (Быть может, его придумал Гауди? Судя по ощущениям, вполне вероятно.) Я сильно ударилась головой о выступ и раскроила себе череп над правым виском.

Дальше были тусклые, обрывочные картины: рассвет; машина скорой помощи мчится по улице Рамбла; ночные гуляки бредут домой, шатаются по дорогам, спят на скамейках; продавцы из газетных и цветочных киосков деловито готовятся к новому дню. Что еще? Капли дождя на ветровом стекле, цветные пятна где-то в поле зрения, Готический квартал, площадь Каталонии, фонтан, поворот, широкая улица, серо-золотое, удивительно красивое небо. Я была полна любви и смотрела на все как будто сверху.

Я подумала, что, видимо, умру. В жизни оставалось столько недоделанного, да и лет мне было, в общем, немного. Но мысль о скорой смерти почему-то меня не расстроила. Наоборот, я ощутила странный покой. Сейчас так сейчас. Ничего личного, я понимаю. Жизнь получилась неплохая. Мне двадцать девять, почти тридцать. Не все, конечно, удалось, но довольно многое…

Как видите, я не умерла. Повезло. На память о приключении остались швы (а позже – шрамы) на виске и приступы тревожности. Слепые повороты, темные промежутки между фонарями, шаги за спиной – все это пугало меня некоторое время, а потом, почти незаметно, страх прошел.

Примерно через месяц я перестала вспоминать саму драку и задумалась о том, что чувствовала по дороге в больницу. Почему я так спокойно отнеслась к возможной смерти? А теперь, когда я стала старше, реакция была бы такой же? Проверить это можно было лишь одним способом, но мне совсем не хотелось снова умирать ради ответа на праздный вопрос.

И лишь одно я знала точно: что на смерть близких людей реагирую совсем не так благостно и спокойно.

Через несколько лет после того барселонского эпизода от случайной передозировки наркотиков умерла моя давняя подруга. Это было самым настоящим потрясением. Ее внезапный, нелепый уход из жизни причинил мне немало горя. Но еще острее я ощущала гнев. Умереть молодой – это же так нечестно! Как будто мир перевернули с ног на голову; как будто нарушили молчаливый, но всем понятный договор. Ну, допустим, иногда ты балуешься наркотиками, но потом обязательно приходишь в себя… так ведь?

Смерть подруги задела меня куда сильней, чем собственная встреча с бедой. В те дни я впервые ощутила, что мироздание – не благая сила и не вечный дом, что оно больше похоже на компьютерную игру, где персонажи гибнут один за другим, а игра все длится. Или на шахматную партию, где фигуры вокруг тебя постепенно исчезают с доски, и вот наконец приходит и твой черед… Да и земля, пожалуй, не круглая, а все-таки плоская: человек может подойти к краю и свалиться. Он ускользнет, а ты не поймаешь (да что там, даже не заметишь, что он падает!) и не вернешь. Какая жуткая необратимость! Моя подруга ушла навсегда.

Хоронили ее по католическому обряду. Священник сказал, что все мы встретимся в раю, но я давно уже в это не верила. Сомнения и надежда тем вечером увязались за мной в паб. Я слишком много выпила, и злость потоком хлынула наружу, а сорвать ее можно было разве что на ближайшей урне.

Я принялась изо всех сил пинать железную урну. В туфлях на высоком каблуке получалось плохо. Я вопила: «Сдохни, сдохни, сдохни!» – пока откуда-то из-за угла не появились две женщины в полицейской форме и не велели мне прекратить.

– Вы перебрали шардоне, – сказала одна из них. Это прозвучало укоризненно и до жути прозаично. Шардоне? Мои страдания – невыносимые, возвышенные, достойные пера Шекспира – посторонний глаз расценил как чудачества женщины, которая выпила слишком много белого вина.

В обоих случаях – когда я пострадала сама и когда потеряла подругу – моя реакция на смерть была мгновенной, инстинктивной, даже первобытной. В ней не было ни малейших примесей извне. Мои чувства не разбавлялись, не окрашивались, не смягчались доводами логики, религии, философии. Они шли из самой глубины сердца и казались древними, общечеловеческими. Как же могут люди это выносить: снова и снова видеть смерть совсем близко?

Мы все рано или поздно это переживаем – первую, сокрушительную смерть друга или родственника – и вдруг понимаем, что сами тоже не будем жить вечно. И тогда в сознании происходит сдвиг: как будто нам открыли страшную тайну, которую обязательно должен узнать каждый.

Нет ничего более ошеломительного – и более естественного, – чем осознать, что и мы, и все, кого мы любим, смертны.

Но почему же первая смерть как будто приоткрывает завесу великой тайны?

Быть может, дело в том, что мы слишком оторвались от реальности. Наше общество любит притворяться, что мы никогда не заболеем, не состаримся, не умрем. Истинная тайна заключается не в том, что мы смертны, а в том, что наша культура изо всех сил старается этого не замечать.

Наша культура и вся наша эпоха живет алгоритмом вечной молодости, бесконечным потоком образов в социальных сетях, где царит и восхваляется обыденное, сиюминутное, мелкое, поверхностное: сенсация, шок, мем. Я люблю наши времена – они по крайней мере не скучны, – но бесконечная погоня за свежим контентом, постоянное обновление страницы в поисках горячих новостей не всегда полезны. Из-за них наша культура стала чересчур инфантильной, чтобы осознать смерть.

Эта неспособность поглядеть в лицо смерти (да и жизни тоже) ощущается всюду. В нашем обществе не осталось ритуалов, слов и правил, которые помогают пережить горе. На экранах мы все время видим смерть и насилие, но если в дом приходит настоящая беда, настоящая смерть, мы не находим ни механизмов, ни обрядов, ни поэтических формул, чтобы ее осмыслить. В качестве наглядного примера можно вспомнить реакцию президента США Дональда Трампа на пандемию коронавируса. Когда тысячи американцев стали умирать от болезни, он сказал: «Если б можно было вернуть нашу прежнюю жизнь! У нас была прекрасная, цветущая экономика и не было смерти». В этих словах звучала наивная растерянность: смерть-то, оказывается, существует! И разве не все мы тогда думали о том же?

Когда жизнь подходит к концу, мы отчаянно боремся за лишнее время: медицина, технологии, деньги – все идет в ход, лишь бы выгадать еще немножко! Но пока все хорошо и впереди вроде бы много лет, мы почему-то их не ценим.

Я часто вспоминаю прекрасный роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня». Если судить поверхностно, его главные темы – клонирование и донорство. Но мне видится здесь притча об отрицании смертности, характерном для современного человека («У нас была прекрасная, цветущая экономика и не было смерти»). В чем трагедия героев Исигуро? Они появились на свет лишь для того, чтобы умереть. И когда им – а заодно и нам, читателям – становится ясно, что в детстве от них скрывали эту правду, мы испытываем глубокую печаль. Все они обречены. Ну почему нельзя просто дать им жить? И вот тут – ой, погодите минуточку – открывается вторая истина, еще более горькая. Так ведь это и наша судьба, судьба читателей! Мы тоже рождаемся, чтобы умереть, причем не тогда, когда захотим сами. Почему же нельзя дать нам жить и жить без конца?