Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 73)

– Нет. Но за последние недели я насмотрелся на их одежду в башне. Выглядит так же.

– Ложь, – тихо вздохнул Ренарин. – Каждое изображение здесь – лишь один из вероятных исходов. Я спрашивал Шута, и он сказал, что таков порядок вещей: на самом деле никто не знает будущего, даже боги.

– Но одна из вероятностей станет правдой, – заметил Рлайн. – Ты ведь об этом?

Ренарин кивнул. У него всегда был такой серьезный, задумчивый вид.

– Надо рассмотреть остальные окна, пока они не исчезли.

– Известно ли, почему они появляются? – спросил Рлайн. – От чего зависит то, когда мы их видим и какие… вероятности отображаются?

– Мне не удалось в этом разобраться, – ответил Ренарин. – Во всяком случае, до конца. Но Глис говорит…

– Колебания, – сказал Глис. – В ритмах Рошара происходят колебания. Течения и старые боги наблюдают.

– Старые боги, – повторил Рлайн, а Туми в его светсердце переключился на ритм утраты. – Претворенные?

– Старше, – отозвался Глис. – Старше даже Чести, Культивации и Вражды.

– Что может быть старше их? – спросил Рлайн, взглянув на Ренарина. – Даже то, что вы называете Старой магией, на деле спрен Культивации.

– Когда Честь и Культивация пришли на Рошар, – сказал Глис, – во дни столь далекие, что памяти о них не сохранилось, во времена столь же темные для истории, как океанские глубины для света, вы уже были здесь, Рлайн. Твой народ.

Рлайн настроился на ритм ветров, поскольку речь зашла о стародавних временах.

Некогда на Рошар пришли люди – и привели с собой Вражду. Он был их богом, но принял верность древних певцов, после того как их предал Честь. До сих пор Рлайн не осознавал вековечную истину: даже Честь и Культивация, придя на Рошар, уже обнаружили там его предков.

– В далеком прошлом, до прихода нынешних богов, у нас были формы? – спросил Рлайн. – Были спрены?

– Я не знаю, – ответил Глис. – Я смотрю вперед, не назад. Ответы ты найдешь у тех, кто древнее меня. Узокователь смотрит назад. Его взор всегда обращен на то, что происходило прежде.

– И у Ясны тоже, – тихо добавил Ренарин. – Она знает прошлое лучше всех. – Он повернулся к коридору из окон. – Но мы смотрим вперед…

Рлайн направился вдоль прохода вместе с ним. Витражи вставали по обеим сторонам, образуя световой тоннель. Каждый шаг отдавался тихим звоном, будто под ногами лежало черное стекло. Справа и слева окна выглядели одинаково: Ренарин на троне, затем собиралась темная буря. Ее Рлайн узнал. Буря бурь, та, что проносится раз в девять дней. О ней легко забыть в Уритиру, который обычно оказывался выше бури, однако сюда поступали донесения. Удары молний. Гром. Как правило, меньше разрушений, чем от Великой бури, зато неотступное ощущение чьей-то злобы и взгляда, выжидающего удобного момента. Настороже.

Зачем здесь окно с изображением бури? Она уже появилась. Рлайн загудел в ритме замешательства. И Ренарин, как ни странно, тоже? Во всяком случае, постарался. Он взглянул на Рлайна и попробовал подражать его пению. Вышло не в такт и слишком громко – так дети выговаривают длинные слова. Но… до сих пор Рлайн ни разу не слышал, чтобы кто-то из людей хотя бы попытался.

– Есть мысли, зачем это здесь? – спросил он.

– Нет, – ответил Ренарин. – Иногда окна бывают вот такими: ничего значимого, что я мог бы уловить.

Следующий витраж изображал открытую вершину, где стоял Далинар напротив золотой фигуры. Вдалеке рушился город, проваливался в растущую яму. Картинка была статичной, однако в ней ощущалось движение. Город словно беспрерывно осыпался в пропасть.

– Это я узнаю́, – сказал Ренарин. – Из заметок тетушки, где она записала видения отца. Это… первое видение? Или последнее? Он с вершины скалы смотрел, как низвергается наша родина.

– И это… тоже уже случилось, – проговорил Рлайн в ритме размышления. – Витражи точно показывают будущее?

– Покажут, – пообещал Глис. – Покажут.

«Возможно, – добавил Туми биением у Рлайна в груди. – Только возможно».

Четвертое окно отображало странное ярко-зеленое поле с фигурами вдалеке. Трава от них не убегала; должно быть, они стояли там уже долго. Он насчитал… двенадцать? Посмотрел на Ренарина.

Юноша поднял руку и прижал ладонь к оконной раме:

– Покой. От этой картины я ощущаю покой… Как думаешь, кто они?

Он попытался загудеть в ритме замешательства – плохо, но Рлайн отчасти понял, что имеется в виду.

– Человеки, – произнес Рлайн. – Внешне они все человеки. Вот эта, возможно, рогоедка, вон тот – макабаки… А вот эта – как называются люди с голубой кожей?

– Натанцы, – подсказал Ренарин. – Если ты говоришь не об аимианцах, которые не являются людьми. Но они и не такие голубые, как женщина на картине.

Он помедлил, вглядываясь в далекую фигуру в ярко-синей юбке, с белыми волосами и голубой кожей.

– Тебе это о чем-то говорит?

– Нет, – покачал головой Рлайн. – Прости.

Ренарин вздохнул:

– Видения будто бы становятся более размытыми. – Он закрыл глаза. – Последнее, в конце, еще на месте?

Рлайн посмотрел поверх головы Ренарина в конец коридора и с удивлением обнаружил там окно, тонувшее во мраке. Сквозь него не проникал свет, во тьме и не заметишь.

– Что это? – спросил Рлайн, подходя ближе.

На витраже было только лицо. Просто лицо с затейливыми узорами, черными и красными завитками. Певица-фемалена, вытравленная на черном стекле. Она взирала пристально.

И вдруг пошевелилась.

Рлайн подпрыгнул. Изображение задергалось, разделяясь, задвигались, забесновались многочисленные копии лица, глаза на них расширились, рама затряслась в ритме мучения. Окна вокруг пошли трещинами, но центральное продолжало дрожать. Лицо то отдалялось, то приближалось. В края рамы вцепились руки певицы. Они сжимались в кулаки, напрягались, будто силясь вырваться на волю.

Ренарин закричал: окна справа и слева разлетелись на осколки, и за ними открылась темная пустошь. На их месте, будто лозы, вырастали новые окна. Кристаллы затвердевали и взрывались, оставляя после себя иззубренные обломки, но Рлайн успевал выхватить взглядом картины. Горящие города. Покалеченные тела. Над всем этим нарастал ритм мучения, и в такт ему отдавались слова певицы: «Я разрушу это. Я разрушу ВСЁ!!!»

И тогда Ренарин схватил Рлайна за плечо и выволок из мрака. Один шаг – и все исчезло. Они снова оказались в напоенных жарким воздухом полях. Вокруг толпились обескураженные земледельцы.

Рлайн рухнул на четвереньки, скрежетнув по камню панцирными наколенниками. Пот скапливался под воротником по границе черепного панциря и ручьем тек по лицу. Рядом, дрожа, повалился Ренарин.

– Оно… всегда так происходит? – спросил Рлайн.

– Это что-то новенькое. Ты не узнал лицо?

– Нет, но это был ритм мучения, – ответил Рлайн и глубоко вдохнул. – Один из новых ритмов. Такие доступны только Царственным и Сплавленным.

Ренарин закрыл глаза:

– Добро пожаловать в веселую жизнь, надо полагать.

– Ты же сказал, это что-то новенькое! – воскликнул Рлайн в ритме предательства. – Дал понять, что так бывает не всегда!

– Да, но тут каждый раз что-нибудь новенькое. Вот и привыкаешь к тому, что ни к чему нельзя привыкнуть. Иногда.

– Восхитительно, – сказал Рлайн, переворачиваясь на спину.

Он намеренно настроился на ритм мира и принялся считать его колебания, чтобы успокоиться.

– Прости, – произнес наконец Ренарин, садясь. – За то, что втянул тебя в это.

– Я хотел спрена, – отозвался Рлайн. – Сам напросился.

– Ты хотел летать. Как остальные.

– Ренарин, я слушатель. У меня никогда не выходит так же, как у всех.

Рлайн снова медленно, глубоко вдохнул и добавил:

– Кажется, это полезнее, чем летать. Если нам удастся найти в этом какой-то смысл.

Юноша кивнул и улыбнулся.

Лица людей часто бывали чрезмерно выразительными, так что, возможно, это ничего не значило. Но Рлайн все же спросил:

– Ренарин, тебя что-то забавляет?

– Просто радуюсь, что я теперь такой не один.

Рлайн загудел было в ритме признательности, но спохватился, что человеку это ничего не скажет. Он то и дело забывал об этом, даже прожив среди людей два года. Однако, прежде чем он успел объясниться, на него легла тень.